И он очень обозлился, когда собственная жена так неблагородно отозвалась о его работе:
– Зачем тратить столько времени, если спектакль и без того прошел замечательно?
Этим утром она зашла к нему в кабинет, чтобы поставить вазу с цветами.
– Погляди, какие бегонии и георгины. Эти однолетники будут прекрасно смотреться на твоем столе.
Диккенс продолжал работать, даже не повернувшись к жене, и тут она добавила ледяным тоном:
– А эти актрисы Тернан – если они такие профессионалки, отчего ты так много репетируешь с ними?
Кэтрин подошла к столу, чтобы поставить цветы, но тут у нее схватило поясницу (которая часто ее беспокоила после рождения второй дочери). Она оступилась, выронив вазу с цветами, и вода пролилась на аккуратную стопку рукописей.
Диккенс мгновенно вскочил с кресла и попытался спасти бумаги, бормоча себе под нос, что Кэтрин ужасная хозяйка и нечего удивляться, почему ему стыдно появляться с ней в обществе.
«Да, но ведь не тебе пришлось вынашивать и рожать девятерых детей, – вот что хотелось ей ответить. Она с трудом выпрямила спину. – Ты не знаешь, что это такое – становиться неповоротливой, не в состоянии сосредоточиться ни на чем. Это не ты истекал кровью, это не у тебя теперь разламывается спина». Но ничего этого Кэтрин не сказала мужу.
– Прости, Чарльз, – произнесла она дрожащим голосом. – Ради бога, прости.
Она бросилась вытирать стол подолом своей нижней кринолиновой юбки и продолжала рассыпаться в извинениях. Диккенс взял со стола раскрытую книгу и начал стряхивать с нее воду. Он спросил жену: ну не дура ли она? Но она не была дурой. Она залила водой томик Карлейля об истории Французской революции, собственноручно подписанный автором. Кэтрин знала, что муж часто перечитывал Карлейля, признаваясь друзьям, что возвращался к нему не одну сотню раз. Женщина замерла, не зная, что и сказать. Она ничего не понимала в такого рода литературе, но ей казалось, что муж должен бы уже набить себе оскомину от этой книги.
Кэтрин почувствовала болезненный спазм в голове и даже стукнула себя кулачком по лбу, словно пытаясь встряхнуть часы собственной жизни, в которых что-то заело. Она молча наблюдала, как муж ее позвонил в колокольчик, чтобы пришел слуга и навел порядок, сам же он схватил пальто и выбежал прочь из дома.
Вдруг Кэтрин пришло на ум, что он никогда ее не понимал. Его было не остановить, не переспорить. Он подлаживал весь мир под собственные планы и мечты – точно так же как подлаживал под себя своих литературных героев. И таким образом, роль Кэтрин сводилась только к одному – она просто толстая и сварливая матрона, которая вечно ноет из-за своих бесконечных болячек. Карга. Мегера.
Но разве он не проповедовал в своих книгах и выступлениях перед публикой, что главное – это дом и семейный очаг? Она сорвала себе здоровье, рожая детей, чтобы только угодить ему. Разве она не любила его всей душой? Ведь во всех его книгах любовь всегда одерживала верх. Тогда непонятно, почему в собственном доме эту семейную любовь он воспринимал как глупость.
Она вернулась в кабинет, чтобы собрать рассыпанные по полу цветы. Кэтрин внезапно осознала, что и сама она была таким же вымыслом, как эти страницы с потекшими чернилами. Она была всеми этими скучными женскими персонажами его книг. Это он сделал ее такой глупой и скучной. Она кочевала из романа в роман как слабое, угодливое и тугодумное создание.
И теперь, прожив с ней столько лет, он больше не хотел, чтобы она присутствовала в его жизни. Кэтрин знала, что он переиграет ее своим умом, красноречием, литературным талантом, своими жестокими характеристиками: что он представит ее всему миру как нечто смехотворное и бездушное. И весь мир будет таким, как захочет Чарльз. А у нее не было против него никакого оружия.
Кэтрин попыталась заново собрать букет. Дельфиниум, георгины, васильки, душистый горошек, гипсофилы. Она была приложением к этому старому уютному особняку, увитому плющом, к своим многочисленным детям, к прислуге, которая подыгрывала мужу. А между тем он расписывал в своих статьях и речах, как весело они проводят Рождество за огромным семейным столом. Она заправляла для него устрицами рулет из баранины, старалась делать куриный бульон с луком именно такого вкуса, как любил он, старательно лепила тефтели из куриного мяса, а у запеченного в тесте голубя ножки укладывала стройнехонько, как тонкие березки на пригорке. В какие только игры она не играла с детьми – и в шарады, и в чехарду. И чем больше она вкладывала всю себя в семью, тем меньше становилось ее самой. Вспомнилось вдруг, как совсем на днях муж сетовал, что она настраивает против него детей, говорит о нем плохо и что она никогда о них не заботилась. Да и вообще – у нее голова не в порядке. Она знала, что поглупела за эти годы. Надорвала себе спину и сердце. И вот теперь Кэтрин никак не могла сложить букет, и все кружилось вокруг, словно засасывая ее в омут.
