В эту секунду из комнаты Макса донесся пронзительный вопль, и Уайлдер сказала:
– Вот, всего час назад я его от отца забрала, а он все равно желает только играть, и все. Ну а мне больше всего умереть хочется.
Мальчик, одетый в нижнюю часть костюма Спайдермена, нерешительно просунул светловолосую голову в приоткрытую дверь, увидел Куколку, просиял и стремглав бросился к ней на шею.
– Макси! – вскричала Куколка, обнимая его и кружась с ним по комнате. – Ты же у нас скоро совсем большим будешь! До твоего дня рождения чуть-чуть осталось! Сколько же тебе стукнет?
Макс показал шесть пальцев.
– Три? – Куколка притворилась страшно удивленной.
– Шесть! – возмутился Макс. – Мне стукнет шесть лет!
– Господи, как же это я позабыла? – Куколка снова обняла мальчика и слегка потерлась лицом о его нежную грудку. От Макса исходил приятный, чуть кисловатый запах, немного похожий на запах щенка. Чувствуя, с какой силой он извивается в ее объятиях, какими длинными стали его руки и ноги, какой он сам стал большой и крепкий, Куколка испытывала и умиление, и странное горькое чувство – словно то, что ее любимый Макси растет, заставляло ее саму как-то уменьшаться, съеживаться, а то, что он становится все взрослей и умней, почти затемняло ее собственный разум. И все же Куколка очень любила Макса, любила, как родного сына, и Макс тоже очень любил эту хорошенькую темноволосую женщину, обнимавшую его так же нежно, как пушистое полотенце после купания.
– А он, похоже, совсем оправился после смертельного эксперимента на пляже, – заметила Куколка.
– Да, более-менее, – согласилась Уайлдер. – Не каждый день тебя бросается спасать террорист-самоубийца. Хочешь джина с тоником?
Уайлдер выудила из холодильника такую же банку для Куколки, а Макс сбегал к себе и стал показывать свой новый радиоуправляемый автомобильчик, демонстрируя все его замечательные возможности. Автомобильчик гонял вокруг них с таким звуком, словно включили маленькую циркулярную пилу, а Куколка и Уайлдер болтали. Но время от времени Куколка все же перехватывала Макса, носившегося следом за своей машинкой, он принимался притворно вырываться, но потом все же милостиво разрешал ей тормошить и целовать его.
Уайлдер была выше ростом и полнее, чем Куколка. Светлокожая, светловолосая, светлоглазая, с курносым носом и всегда горделиво выставленной вперед пышной грудью. В общем, ее красота явно выходила за рамки соответствующих требований клуба Chairman’s Lounge, и Уайлдер никогда бы не получила там работу, если бы не ее заразительный смех, ее страстность во всем, ее удивительное умение разговорить любого. Один из ее бывших бойфрендов как-то сказал, что Уайлдер не только обладает силой духа, но и является душой любой компании, и хотя Куколка тогда еще имела о силе духа весьма смутное представление, она сразу поняла, что он имел в виду.
Уайлдер была на добрых десять лет старше Куколки. Куколке было всего девятнадцать, когда они познакомились, и разница в десять лет казалась ей огромной, как океан, а сама Уайлдер, с ее точки зрения, была мудрой и опытной женщиной, умеющей воспринимать любые жизненные невзгоды с безмятежным спокойствием. Уайлдер разбиралась в гомеопатии, занималась медитацией и с уверенностью рассуждала на эти темы, как, впрочем, и на любые другие, причем далеко не последней из них было умение вести себя в этой жизни.
Как-то ночью, в самом начале их дружбы, Уайлдер в порыве откровения, но, увы, с помощью набора самых избитых клише, поведала Куколке о том, как портит людей власть, а потом, сделав паузу, дабы это откровение подчеркнуть, воскликнула:
– Я в этом совершенно убеждена! Понимаешь? Совершенно!
Но Куколка к этому времени уже успела поработать в Chairman’s Lounge, а потому осознавала, что ради власти и денег люди готовы практически на все. Как понимала и то, что власть и деньги особенно ценятся людьми, считающими именно их самым важным и значимым в жизни. Поэтому сказала в ответ:
– Не знаю. Может, власть портят сами люди?
Уайлдер так расхохоталась, что даже расплескала то, что было у нее в бокале. И Куколка поняла, что сказала нечто наивное и глупое, и почувствовала себя полной дурой. И, поскольку чувствовать себя дурой ей больше не хотелось, с течением времени она все чаще позволяла Уайлдер рассуждать и рассказывать сколько угодно, а сама старалась помалкивать.
Однако если сперва многие высказывания Уайлдер казались ей мудрыми, то со временем она поняла, что они звучат не только чересчур напыщенно, но и зачастую невежественно. Точно так же с течением лет ей стало ясно, что бесконечные рассуждения подруги – это, по сути дела, повторение одного и того же. А те изречения Уайлдер, которые юной Куколке представлялись чуть ли не провидческими, теперь потускнели – так дешевая пластмассовая бижутерия сперва выглядит яркой и экзотичной, но вскоре блекнет, и становится видно, что это явная безвкусица. Да и личная жизнь Уайлдер, которую Куколка вначале считала на редкость интересной и насыщенной, теперь выглядела совершенно безалаберно.
