Уайлдер сменила немало мужчин, и многие из них казались Куколке такими же сумасшедшими, как и она сама. Ее последняя любовная история с каким-то женатым полицейским завершилась всего три месяца назад из-за того, что он, по словам Уайлдер, не пожелал расстаться с супругой.
– Он просто не догоняет, – презрительно заявила тогда Уайлдер. – А я-то думала, наша любовь поможет нам преодолеть любые испытания!
Куколке казалось, что подобная уверенность Уайлдер связана с тем, что она так до конца и не сумела повзрослеть. Подруга, со своей стороны, была уверена, что Куколка не способна понять ее, Уайлдер, глубокомысленные высказывания, потому что никогда не училась в университете. Впрочем, Уайлдер нравилась ясная прямота высказываний Куколки, а Куколке нравился широкий, исполненный энтузиазма поток противоречивых мыслей Уайлдер. Они порой приводили друг друга в отчаяние, однако не могли прожить порознь и нескольких дней.
– Мы ведь с тобой друзья, да, Джина? – частенько повторяла Уайлдер. И выразительным жестом, точно судейским молотком, указывала в сторону Куколки. – Я твердо знаю: нас не разлучит ничто и никогда!
А поскольку Куколка не давала себе труда отвечать на подобные заявления – она была не в силах понять, как можно «твердо» знать такие вещи, и ненавидела эту уверенность Уайлдер, и одновременно этой ее уверенности завидовала, – то Уайлдер завершала очередной спич тем же, чем и всегда:
– Я в этом совершенно убеждена! Понимаешь? Совершенно!
И каждый раз эти слова странным образом скрепляли заключенный между ними договор.
Уайлдер верила во множество вещей: в лейбористскую партию, в профсоюзы, в Sydney Morning Herald, в терапевтический эффект овсянки по утрам и джина с тоником по вечерам. Она верила в политику, и в то, что мир можно сделать лучше, и в то, что австралийцы – очень хорошие люди, самые лучшие в мире, добрые и щедрые. Она верила в собственные убеждения. А Куколке все ее убеждения казались одновременно и внушающими робкую надежду, и раздражающе-надоедливыми, ибо сама-то Куколка уверенности ни в чем не испытывала и давно уже пришла к выводу, что верить можно только в то, что ты сама сотворила с собственной жизнью.
Выйдя из дома, давние подруги устроились на крошечном заднем дворике, где по решетке вилась виноградная лоза и росли бугенвиллеи, выглядевшие в тот вечер столь же усталыми, как и весь окружающий мир. Возле боковой кирпичной стены дома Уайлдер поместила несколько крупных камней и расставила горшки с деревцами бонсай, создав миниатюрный садик в японском стиле. Правда, большая часть деревьев уже засохла.
– Бедняжки мои дорогие, – сказала, глядя на них, Уайлдер. – Это проклятая жара их доконала.
Когда-то Уайлдер поверила: создать такой садик вполне возможно; но все кончилось тем, что она сама же и заявила: раз уж этим деревцам жить не удастся, значит, и не судьба. Куколка прекрасно понимала, что к растениям Уайлдер относится столь же беспечно, как порой и к своим друзьям, и подозревала, что отсутствие регулярного полива имело для маленьких деревьев не менее печальные последствия, чем вмешательство судьбы. Но вслух она ничего такого, разумеется, не сказала. Они еще некоторое время поболтали о всяких пустяках, и Куколка была этому даже рада – ей хотелось забыться в подобной беспредметной болтовне.
– Люди в основе своей хорошие, – в какой-то момент заявила Уайлдер, – а потому добро в конце концов всегда пробьет себе дорогу. Я в этом совершенно убеждена! Понимаешь? Совершенно!
Уайлдер всегда стремилась повернуть Куколку в «сторону добра». Шла ли речь о достоинствах органической пищи, об ошибках глобализма, о беженцах, о тред-юнионистах, о карликовых австралийских китах-полосатиках или еще о какой разновидности живых существ, которым грозит опасность, она всегда старалась и друзей записать в ряды борцов за правое дело, подсовывая всевозможные видеозаписи, книги и журналы, в которые Куколка никогда даже не заглядывала, и в итоге, когда Уайлдер наконец выражала желание получить их обратно, их приходилось отыскивать под грудами журналов по интерьеру и моде, которыми был завален весь дом.
– Знаешь, даже Этинс, – говорила она, имея в виду последнего бойфренда-полицейского, о котором после расставания говорила исключительно с яростью, – был хорошим человеком. По-своему, конечно. Это ведь он мне вон тот бонсай подарил. – И Уайлдер указала на что-то жалкое, давно умершее, торчавшее в голубой фарфоровой плошке из комка пересохшего торфа.
Изрядно накачавшись спиртным, Уайлдер окончательно запуталась в своих представлениях о добре и его могуществе, и от этого Куколку охватил страх. Снова нервно раскурив потухшую сигарету с травкой, Уайлдер сделала еще пару глотков джина с тоником. Сигарета опять потухла, и она, сдавшись, затушила окурок о крышку самозакрывающейся, но вечно переполненной пепельницы, а потом с чувством заявила:
