Куколке, впрочем, итальянцем он не казался. Он казался ей просто очень богатым человеком. По словам Фрэнка Моретти, его семья разбогатела на торговле вином. Возможно, думала Куколка, богатые не просто владеют деньгами, но и сами принадлежат деньгам. Ибо, когда Фрэнк Моретти о чем-то с ней говорил, то единственное, что она слышала в его голосе, – это деньги. Возможно, сам-то он считал, что высказывает мудрые идеи, демонстрируя свой тонкий вкус и понимание Прекрасного. Возможно, ему казалось, что его устами говорит сама Италия. Но в его словах были просто деньги – деньги, которые у него уже имелись; деньги, которые он хотел иметь дополнительно; деньги, которые он непременно будет иметь.
«Интересно, – думала порой Куколка, – если бы у Фрэнка Моретти была бухгалтерская книга, в которую он записывал бы свои наиболее существенные траты, то в какой столбец попала бы она? Наверное, в тот, что был бы озаглавлен «Красота» – вместе с недавними покупками средневековой мебели, этрусских мозаик, предметов искусства аборигенов и нескольких работ маслом нью-йоркских художников». Знания Куколки об искусстве начинались и кончались домом Фрэнка Моретти: Константин Бранкузи, Ровер Томас, Шон Скалли, Фред Уильямс, Люк Тёйманс[1680]и, разумеется, Миро. Название картины Миро было на французском, и когда Фрэнк Моретти его произносил, оно звучало как комок слизи, вибрирующей в носоглотке.
– В переводе это значит «человек, проглотивший солнце», – пояснил Фрэнк Моретти с таким видом, словно устал объяснять столь очевидные вещи.
Но как бы Куколка ни любила картину Миро, со временем этот человек, проглотивший солнце, и Фрэнк Моретти все чаще стали казаться ей одним и тем же лицом.
Она любовно водила пальцем по шляпкам больших декоративных гвоздей, которыми была обита резная дверь деревянного шкафа, примостившегося рядом с картиной Миро, когда у нее за спиной послышалось тихое урчание мотора. Она обернулась и увидела, как из-за угла выкатилось электрическое инвалидное кресло. В кресле сидел маленький рыхлый человечек; ноги его бессильно болтались, свисая с сиденья, выстланного каракулевой шкурой. Его и без того большие глаза невероятно увеличивали очки в крупной красной оправе, а поскольку волос у него на голове практически не осталось, создавалось впечатление, что на лице у него только и есть, что эта пара огромных глаз, пребывающих в состоянии постоянного удивления.
– Привет, Кристал, – произнес Фрэнк Моретти.
– Они выглядят поистине изысканно, не правда ли? – сказал он и, подняв узловатый палец с подлокотника инвалидного кресла, указал на головки декоративных гвоздей, которых все еще касалась рука Куколки. – Хотя, возможно, у тебя они особого интереса и не вызывают. – Он всегда говорил нечто подобное, если видел, что она явно чем-то заинтересовалась. Куколка столько раз проходила мимо этого шкафа, однако вплоть до сегодняшнего дня не замечала его прихотливого очарования – как, впрочем, и очарования многих других вещей в доме Моретти. – Мне эти выкованные вручную гвозди сделали на заказ в Марокко, – продолжал Моретти. – Точно такие же гвозди ковали вручную еще в эпоху Ренессанса. Мне, например, они очень нравятся. Но, на твой взгляд, возможно, интереснее сам шкаф. Тебе всегда интереснее само тело, а не те мелочи, из которых это тело создано.
В необычном доме Фрэнка Моретти было столько красоты, что с каждым новым визитом Куколке становилось все труднее эту красоту выносить; ей казалось, что каждая картина, каждая фотография, каждая сделанная вручную вещица, каждая инсталляция, завоевавшая премию по архитектуре, и даже ноты Шопена на рояле – все это пребывает в сговоре с тем человеком, который проглотил солнце, и они вместе пытаются внушить ей, что он, хозяин всего этого, значит очень много, а она, Куколка, – очень мало.
– Понимать красоту не так-то легко, – продолжал Моретти. – Когда ты ее понимаешь, то вид безобразного способен причинить тебе острую, порой невыносимую боль. Впрочем, тебя-то, скорее всего, подобные вещи совершенно не тревожат. И никакой боли при виде безобразного ты не испытываешь.
Куколка слушала этого странного маленького человечка в инвалидном кресле с большими, как у насекомого, глазами, которые так и сверкали за стеклами огромных очков, и ей в голову вдруг пришла жестокая мысль: «Если это действительно так, что же он-то должен чувствовать каждый раз, когда видит себя в зеркале, посещая ванную?»
– Его я тоже специально заказывал, – продолжал Фрэнк Моретти, и Куколка догадалась, что теперь он говорит о шкафе. – Я называю его «музеем человеческой комедии». – Он подкатился поближе к Куколке, которая все еще водила рукой по тонкой резьбе. – Хочешь заглянуть внутрь?
