– Где твои тапочки? – спросила я.
Лора скорбно смотрела на меня. С таким лицом, в белой рубашке и босая, она походила на осужденную – на еретичку со старых полотен, которую везут на казнь. Она сжимала руки; между стиснутыми пальцами – круглый просвет, точно для зажженной свечи.
– Я их забыла.
Полностью одетая, Лора из-за своего роста выглядела старше, чем на самом деле, но сейчас казалась моложе – лет двенадцати и пахла, как ребенок. Это из-за шампуня – она пользовалась детским шампунем, потому что он дешевле. Всегда экономила на мелочах. Лора оглядела ванную, потом уставилась на кафельный пол.
– Я не хочу, чтобы ты выходила замуж, – сказала она.
– Ты достаточно ясно дала это понять, – отозвалась я.
На всех церемониях – приемах, примерках, репетициях – Лора оставалась мрачна; едва вежлива с Ричардом, тупо покорна с Уинифред, будто служанка по контракту. Со мной – сердита, точно эта свадьба – в лучшем случае, злонамеренный каприз, в худшем – предательство. Сначала я думала, она завидует, но это было не совсем так.
– Почему мне не выходить замуж?
– Ты слишком молодая, – ответила Лора.
– Маме было восемнадцать. А мне почти девятнадцать.
– Но она по любви. Она этого хотела.
– А с чего ты взяла, что я не хочу? – раздраженно спросила я.
Она немного подумала.
– Ты не можешь этого
Я разозлилась: какое право она имеет плакать? Если уж на то пошло, плакать следовало мне.
– Дело не в моих желаниях, – сказала я резко. – Это единственный разумный выход. У нас нет денег, ты обратила внимание? Хочешь, чтобы нас выбросили на улицу?
– Мы могли бы пойти работать, – сказала Лора.
Рядом с ней на подоконнике стоял мой одеколон; она машинально себя опрыскала. «Лю» от Герлена, подарок Ричарда. (Выбранный Уинифред, о чем она поставила меня в известность.
– Не глупи, – сказала я. – Что мы будем делать? Разобьешь – голову откручу.
– Мы кучу всего можем делать, – неопределенно заметила она, ставя одеколон на место. – Устроимся официантками.
– На их жалованье не проживешь. Официантки зарабатывают гроши. Унижаются ради чаевых. У них у всех плоскостопие. Ты даже не знаешь, что сколько стоит, – сказала я. Будто учила птицу арифметике. – Фабрики закрыты, Авалон разваливается, его собираются продавать, банки берут нас за горло. Ты на папу смотришь?
– Значит, это ради него? – спросила она. – Вот оно что. Тогда понятно. Тогда ты смелая.
– Я делаю то, что считаю правильным, – заявила я, почувствовав себя очень добродетельной и такой несчастной, что чуть не заплакала. Но тогда все речи насмарку.
– Это неправильно, – сказала Лора. – Совсем неправильно. Ты еще можешь все отменить, еще не поздно. Убежать и оставить записку. И я с тобой.
– Перестань, Лора. Я уже достаточно взрослая. Сама знаю, что делаю.
– Но ведь придется разрешить ему к тебе
– Обо мне не беспокойся, – перебила я. – Оставь меня. У меня глаза открыты.
– Да, как у лунатика, – сказала Лора. Она взяла мою пудреницу, открыла ее и понюхала, умудрившись изрядно просыпать на пол. – Ну, зато у тебя будет красивая одежда, – прибавила она.
Я ее чуть не убила. Разумеется, именно этим я втайне и утешалась.
Лора ушла, оставив за собой белые следы, а я села на кровать, глядя в раскрытый пароходный кофр. Очень модный чемодан – светло-желтый снаружи и темно-синий внутри, со стальной окантовкой, металлическими звездочками поблескивают шляпки гвоздиков. Аккуратно упакованный, в нем все необходимое для свадебного путешествия, но он точно вместилище мрака и пустоты – пустой космос.
Это мое приданое, подумала я. Это слово вдруг стало угрожающим – такое окончательное. Как будто от слова «предавать».
Зубная щетка, подумала я. Она мне понадобится. Тело отказывалось двигаться.
В английском слово
Вот картина свадьбы.
Молодая женщина в белом атласном платье, скроенном по косой, гладкая ткань, шлейф обвивает ноги, будто пролитая патока. Девушка чуть неуклюжа – бедра, ступни, – будто спина слишком пряма для этого платья. Для него удобнее вздернутые плечи, сутулость, кривой позвоночник – что-то вроде чахоточного горба.
