Вуаль закрывает виски и лоб, бросая слишком густую тень на глаза. При улыбке не видно зубов. На голове венчик из белых розочек; в руках целый каскад роз побольше – розовых и белых, перепутанных с мадагаскарским жасмином, руки в белых перчатках, локти немного чересчур расставлены.
(Я говорю «ее», потому что себя ею не помню. Я и девушка на фотографии – больше не одно существо. Я – то, что из нее получилось, результат безрассудной жизни, какую она когда-то вела; а она – если вообще существует – лишь мои воспоминания. У меня ракурс удобнее: я по большей части ясно ее вижу. Она же и попыталась бы посмотреть – не увидела бы.)
Ричард стоит рядом, он, говоря языком того времени и места, великолепен; то есть довольно молод, не уродлив и богат. Он солиден, но лицо насмешливо: одна бровь приподнята, нижняя губа слегка оттопырена, рот кривится в улыбке, словно он тайком вспомнил сомнительную шутку. В петлице – гвоздика, волосы зачесаны назад и от популярного в ту пору бриллиантина блестят, как купальная шапочка. Но все же он красив. Надо это признать. Галантен. Светский человек.
Есть и групповые портреты: на заднем плане толкутся шаферы в костюмах – они и на похороны одеваются так же – и метрдотели; на переднем – чистенькие, сияющие подружки невесты с роскошными пенистыми букетами. Лора умудрилась испортить все фотографии. На одной решительно хмурится; на другой, должно быть, повернула голову, и лицо расплылось в силуэт голубя, ударившегося о стекло. На третьей грызет ногти, виновато оглядываясь, будто ее застигли на месте преступления. На четвертой, должно быть, дефект пленки: вроде бы пятна света, но освещающего Лору не сверху, а снизу, будто она стоит ночью на краю залитого светом бассейна.
После церемонии ко мне подошла Рини в представительном синем платье. Она крепко меня обняла и сказала:
– Если бы твоя мать это видела!
Что она имела в виду? Мама зааплодировала бы или остановила процедуру? Судя по тону Рини, могло быть и то и другое. Рини заплакала, я – нет. На свадьбах люди плачут, как на счастливых развязках: им отчаянно хочется верить в неправдоподобное. Но я переросла это ребячество: я вдыхала холодный пьянящий воздух разочарования – так мне казалось.
Конечно, подавали шампанское. Как же без этого: Уинифред проследила. Гости ели. Звучали речи, но я ничего не запомнила. Танцы? Кажется, были. Я не умела танцевать, но как-то оказалась на площадке и, следовательно, что-то изобразила.
Затем я переоделась в дорожный костюм. Светло-зеленый, из тонкой шерсти, и скромная шляпка в тон. По словам Уинифред, шляпка стоила кучу денег. Перед уходом я встала на лестнице (какой лестнице? она из памяти испарилась) и бросила свадебный букет Лоре. Она не поймала. Стояла в своем розовом платье, сжав руки, словно сама себя держала, и глядела на меня сурово. Букет подхватила одна из подружек невесты – какая-то кузина Гриффенов – и проворно с ним убежала, будто с подачкой.
Отец к тому времени исчез. И хорошо, потому что, когда его последний раз видели, он еле держался на ногах. Думаю, скрылся, чтобы довести дело до конца.
Ричард взял меня за локоть и повел к автомобилю. Никто не должен был знать, куда мы едем. Предполагалось, что куда-то за город, в уединенную романтическую гостиницу. На самом же деле мы объехали квартал, вернулись назад, к боковому входу в отель «Ройял-Йорк», где только что принимали гостей, и проскользнули в лифт. Ричард сказал: зачем сбиваться с пути, раз на следующее утро мы отправляемся в Нью-Йорк, а вокзал через дорогу?
Я мало что могу рассказать о своей первой брачной ночи – точнее, дне: солнце еще не село, Ричард не задернул шторы, и комната (если прибегнуть к штампу) утопала в розовом сиянии. Я не знала, чего ожидать; со мной об этом говорила только Рини, уверившая меня, что будет противно и, скорее всего, больно. Тут она не обманула. Еще Рини дала понять, что это неприятное событие или ощущение – обычное дело: все женщины через это проходят, во всяком случае все замужние, и не стоит поднимать шума.
Тогда я еще не знала, что отсутствие удовольствия – мое отвращение, даже мое страдание – муж сочтет вполне нормальным, желательным даже. Он был из тех, кто считал, что, если женщина не испытывает сексуального наслаждения, оно и к лучшему: не будет искать его на стороне. Возможно, такой взгляд был распространен в то время среди мужчин. А может, и нет. Не мне судить.
