Он пару раз сталкивался с соседкой – пухлой женщиной в платочке, будто русская старушка, со множеством свертков и с детской коляской. Супруги оставляют коляску на нижней площадке, где она таится иноземной трясиной, зияя черной пастью. Однажды он помог занести коляску в подъезд, тогда женщина украдкой улыбнулась: мелкие зубы по краям голубоваты, будто снятое молоко.
Большую комнату перегородили и сделали две, поэтому стена, отделяющая его от соседей, такая хлипкая. Здесь тесно и холодно: из окна дует, батарея подтекает и звякает, но тепла не дает. В одном зябком углу туалет; моча и ржавчина постепенно окрасили унитаз в ядовито-рыжий; рядом душевая установка из цинка с почерневшей от старости резиновой занавеской. На стене черный шланг с круглым металлическим распылителем – это душ. Ледяные капли. Раскладушка кривая – выпрямлять приходится ударом кулака; фанерная конторка, сбитая гвоздями, когда-то желтая. Одноконфорочная плитка. Все словно пропитано копотью.
По сравнению с тем, куда он может угодить, это дворец.
Он порвал с дружками. Сбежал, не оставив адреса. На изготовление паспорта или двух, как он требовал, не нужно столько времени. Он чувствовал, что его придерживают на всякий случай: если кого поважнее схватят, он станет разменной монетой. Может, они вообще собирались его сдать. Отличный козел отпущения: ценности не представляет, не отвечает их требованиям. Попутчик, что не идет достаточно далеко или быстро. Им не нравилась эта его эрудиция, его скептицизм, который они принимали за легкомыслие.
Может, им требовался мученик, Сакко и Ванцетти в одном лице. Его повесят, в газетах напечатают его лицо «красного» бандита, тут они и представят доказательства его невиновности – еще несколько очков произволу.
Он подходит к окну, выглядывает. За стеклом висят побуревшие бивни сосулек – краска течет с кровли. Он вспоминает ее имя – оно в электрической ауре, точно в голубом неоне сексуальной вибрации. Где она? На такси не приедет – во всяком случае, не прямо сюда, ума хватит. Он вглядывается в трамвай, заклиная ее появиться. Сойти с трамвая, сверкнув ногой в сапоге на высоком каблуке, – полный шик.
На ней будет шубка. Он будет презирать ее за это, попросит шубку не снимать. Везде сплошной мех.
В последний раз он заметил у нее на бедре синяк. Он предпочел бы оставить его сам.
Почему она все приходит? Может, ведет какую-то свою игру – может, в этом дело? Он не позволяет ей ни за что платить – он не продается. Она хочет от него романтической любви, все девушки этого хотят – во всяком случае, такие, как она, которые еще чего-то от жизни ждут. Но должна быть и другая сторона. Жажда мести, жажда наказания. У женщин странные способы причинять боль. Они причиняют боль себе или все так поворачивают, что мужчина лишь спустя какое-то время понимает, что ему сделали больно. Выясняет это. И член у него скукоживается. Иногда, несмотря на эти глаза, на чистую линию шеи, он улавливает в ней отблеск чего-то сложного и грязного.
Лучше не придумывать ее в одиночестве. Дождаться ее. И все придумать, пока она идет по улице.
У него есть старинный столик для бриджа – купил на блошином рынке – и складной стул. Он садится за пишущую машинку, дышит на пальцы, вставляет лист.
