Священная река живая. Она впадает в сонный океан, ибо там заканчивается все живое. Любовник – демон, потому что его нет. Дворец любви находится меж льдов, ибо таков удел всех дворцов любви: со временем они холодеют, а потом тают – и что тогда? Ты вся мокрая. Гора Абора – родина абиссинской девы, дева поет о ней, потому что не может туда вернуться. Голоса праотцов возвещают войну, потому что они никогда не затыкаются и терпеть не могут ошибаться, а война рано или поздно неизбежна.
Если я не права, поправьте.
Пошел снег – сначала мягкий и пушистый; потом жесткая крупа, иголками коловшая кожу. Солнце садилось днем, а кровью умытое небо перекрашивалось в снятое молоко. Из труб, из набитых углем печей вился дымок. Лошади, запряженные в хлебные фургоны, оставляли на мостовых бурые дымящиеся кучки, быстро застывавшие на морозе. Ими швырялись дети. День за днем часы били полночь, и каждая полночь – иссиня-черная, усеянная холодными звездами, и среди них светилась костяшка луны. Я смотрела на улицу из окна спальни сквозь ветви каштана. Потом выключала свет.
Бал назначили на вторую субботу января. Мой костюм, весь переложенный папиросной бумагой, принесли утром в коробке. Считалось хорошим тоном взять костюм напрокат у Малабара, а не шить специально – слишком много чести. Почти шесть вечера, я примеряла костюм. Лора сидела у меня в комнате; она часто готовила здесь уроки или делала вид, что готовит.
– А кем ты будешь? – спросила она.
– Абиссинской девой, – ответила я.
Неясно, чем заменить цимбалы. Может, обмотать банджо лентами? Потом я вспомнила, что единственное банджо, какое я видела в жизни, лежит на чердаке в Авалоне – осталось от покойных дядьев. Придется обойтись без цимбал.
Я не ждала, что Лора назовет меня красивой или хотя бы хорошенькой. Она никогда так не говорила, не мыслила в таких понятиях – красивая или хорошенькая. Сейчас она сказала:
– Не очень-то ты абиссинская. Абиссинки блондинками быть не могут.
– С волосами ничего не поделаешь, – ответила я. – Это Уинифред виновата. Надо было устроить бал викингов.
– Почему они все его боятся? – спросила Лора.
– Кого боятся? – не поняла я.
(Я не видела в стихотворении страха – только наслаждение.
– Послушай, – сказала Лора. И прочитала с закрытыми глазами:
– Вот видишь, его боятся, – сказала она. – Но почему?
– Лора, я правда понятия не имею, – ответила я. – Это просто стихотворение. Никогда точно не скажешь, что оно значит. Может, они решили, что он безумен.
– Это потому, что он слишком счастлив, – сказала Лора. – Напоен млеком Рая. Когда ты слишком счастлив, люди пугаются. Поэтому, да?
– Лора, не приставай ко мне, – отмахнулась я. – Я не могу знать все. Я же не профессор.
Лора сидела на полу в школьной клетчатой юбке, сосала палец и разочарованно смотрела на меня. Последнее время я часто ее разочаровывала.
– Я на днях видела Алекса Томаса, – сказала она.
Я поспешно отвернулась, поправляя перед зеркалом вуаль. Зеленый атлас меня не красил: голливудская женщина-вамп из фильма про пустыню. Утешало, что и другие будут не лучше.
– Алекса Томаса? Правда? – переспросила я.
Следовало сильнее удивиться.
– Ты что, не рада?
– Чему не рада?
– Что он жив, – сказала Лора. – Что его не схватили.
– Конечно, рада, – ответила я. – Только никому не рассказывай. А то его выследят.
– Могла бы не говорить. Я не маленькая. Я ему поэтому и не помахала.
– Он тебя видел?
– Нет. Просто шел по улице. Воротник поднял и шарф по самый подбородок обмотал, но я его узнала. Руки в карманах.
Когда она сказала про руки, про карманы, острая боль пронзила меня.
– Где это было?
– На нашей улице. Он шел по той стороне и смотрел на дома. Мне кажется, он нас искал. Наверное, знает, что мы тут живем.
– Лора, – сказала я, – ты что, запала на Алекса Томаса? Если так, постарайся выбросить его из головы.
– Ничего я не запала, – презрительно сказала она. – И никогда не западала. «Запала» – ужасное слово. От него просто разит.
