На Уинифред были зеленые туфли из крокодиловой кожи, но я больше не находила их элегантными – напротив, они казались мне безвкусными. То, что раньше чудилось таинственным и обольстительным, стало обычным – я слишком много знала. Ее блеск – просто эмаль, ее сияние – полировка. Я заглянула за кулисы, увидела нити и подпорки, проволочки и корсеты. У меня уже сложился свой вкус.
– Например? – спросила я. – Какие странные вещи?
– Вчера она заявила, что брак неважен, главное – любовь. И что Христос тоже так думал.
– Ну, это ее подход. Она его не скрывает. Но, видишь ли, она говорила не о сексе. Не об эросе.
Если Уинифред чего-то не понимала, она это высмеивала или пропускала мимо ушей. Сейчас пропустила.
– Все они сознательно или бессознательно думают о сексе, – сказала она. – Такой подход доведет такую девушку до беды.
– Она это скоро перерастет, – возразила я, хотя так не думала.
– Время не ждет. Девушки, витающие в облаках, – легкая добыча для мужчин. Нам не хватало только грязного сопливого Ромео. Тогда конец.
– И что ты предлагаешь? – спросила я, тупо на нее глядя. За этим тупым взглядом я прятала раздражение или даже ярость, но Уинифред он только воодушевлял.
– Я же говорю, выдать ее замуж за приличного человека, который не разберется, что к чему. Потом, если ей захочется, может подурачиться с любовью. Если втихаря, никто не шуганет.
Я ковырялась в останках пирога с курятиной. Уинифред в последнее время злоупотребляла сленгом. Наверное, считала, что это современно: она уже в том возрасте, когда быть современной важно.
Она совсем Лору не знала. Сама мысль о том, что Лора делает что-то втихаря, не укладывалась у меня в голове. На площади у всех на виду – это больше на нее похоже. Бросить нам вызов, утереть нос. Сбежать с возлюбленным или еще что-нибудь столь же эффектное. Показать нам, какие мы лицемеры.
– В двадцать один год у Лоры будут деньги, – сказала я.
– Не так много, – отозвалась Уинифред.
– Думаю, Лоре хватит. Думаю, она просто хочет жить своей жизнью.
– Своей жизнью! – воскликнула Уинифред. – Только представь, что Лора с ней сделает!
Переубедить Уинифред невозможно. Как занесенный нож мясника.
– У тебя уже есть кандидатуры? – спросила я.
– Ничего определенного, но я над этим работаю, – живо откликнулась она. – Многие хотели бы породниться с Ричардом.
– Не слишком утруждайся, – пробормотала я.
– О, но если не я, – весело ответила Уинифред, – что же будет?
– Я слышала, ты вывела Уинифред из себя, – сказала я Лоре. – Довела ее до белого каления. Проповедовала Свободную Любовь.
– О Свободной Любви речи не было, – сказала Лора. – Я только сказала, что брак – отживший институт. Ничего общего с любовью не имеет, вот и все. Любовь отдает, брак покупает и продает. Нельзя заключить договор на любовь. И еще, что на небесах браков не бывает.
– Мы еще не на небесах, – ответила я. – Может, ты не заметила. В общем, ты на нее нагнала страху.
– Я только сказала правду. – Она чистила ногти моей ногтечисткой. – Теперь она, наверное, будет меня знакомить. Вечно всюду лезет.
– Она боится, что ты испортишь себе жизнь. Я хочу сказать – если предпочтешь любовь.
– А твой брак не испортил тебе жизнь? Или еще рано судить?
Я оставила ее тон без внимания.
– Ну и что ты думаешь?
– У тебя новые духи? Ричард подарил?
– Насчет брака.
– Да ничего.
Сидя за моим туалетным столиком, она расчесывала длинные волосы. В последнее время она больше занималась своей внешностью; одевалась довольно стильно – в свою одежду и в мою.
– Хочешь сказать, не особо об этом думаешь?
– Да я вообще об этом не думаю.
– А может, стоит, – сказала я. – Может быть, стоит выкроить минуту и подумать о будущем. Нельзя же провести жизнь вот так… – Я хотела сказать
– Будущего не бывает, – отозвалась Лора.
Она завела привычку говорить со мной так, будто я младшая сестра, а она старшая; будто следует мне что-то разъяснять. И тут она сказала странную вещь: «Если бы ты была канатоходцем и шла над Ниагарским водопадом с завязанными глазами, о чем бы ты больше думала – о толпе на том берегу или о своих ногах?»
– О ногах, наверное. Если можно, оставь в покое мою расческу – это негигиенично.
– Много думать о ногах – упадешь. Много о толпе – тоже упадешь.
– Так о чем же надо?
– Когда ты умрешь, расческа по-прежнему будет твоя? – спросила Лора, искоса рассматривая в зеркале свой профиль. Отражение глядело хитро – нетипично для Лоры. – Владеют ли чем-нибудь мертвые? А если нет, то почему расческа сейчас «твоя»? Из-за твоих инициалов? Или твоих микробов?
– Лора, не выпендривайся!
– Я не выпендриваюсь. – Она положила расческу. – Я думаю. Ты никогда не видишь разницы. Не понимаю, как ты можешь слушать Уинифред. Все равно что слушать мышеловку. Без мыши, – прибавила она.
