Она теперь изменилась, чаще раздражалась, стала беспечнее, по-новому безрассудна. Сопротивлялась втихую. Я подозревала, что она тайком покуривает: раз или два от нее пахло табаком. Табаком и еще кое-чем – очень старым, очень всезнающим. Надо было задуматься над этими переменами, но у меня тогда своих забот хватало.
О беременности я сказала Ричарду только в конце октября. Объяснила, что хотела знать наверняка. Он выразил подобающую случаю радость и поцеловал меня в лоб.
– Умница, – сказал он. Я сделала то, чего от меня ждали.
В моем положении было преимущество: по ночам Ричард тщательно меня избегал. Не хочу что-нибудь поломать, объяснил он. Я сказала, что он очень заботлив.
– И отныне джин тебе выдается по талонам. Шалостей не потерплю. – Он погрозил мне пальцем – по-моему, зловеще. Ричард особенно пугал, когда казался легкомысленным, – точно веселая ящерица. – Мы пригласим лучшего врача, – прибавил он. – Неважно, сколько это будет стоить.
Коммерческий оборот дела успокоил нас обоих. Едва речь зашла о деньгах, стало понятно, на каком я свете: носительница сокровища – ни больше ни меньше.
Уинифред, сначала взвизгнув от неподдельного испуга, лицемерно засуетилась. Вообще-то она занервничала. Догадалась (верно), что, став матерью сына и наследника, или даже наследницы, я обрету большее влияние на Ричарда, чем сейчас, и гораздо большее, чем мне полагается. Я вырывалась вперед, она оставалась позади. Теперь она будет ломать голову, как понизить мои акции: я ждала, что она вот-вот явится с подробным планом обустройства детской.
– Когда ждать благословенного события? – спросила она, и я поняла, что теперь мне придется выслушивать этот ее несуразный язык:
– Думаю, в апреле, – ответила я. – Или в марте. Я еще не была у доктора.
– Но ты должна
– Такое со мной впервые, – сердито ответила я. – Я специально не
Как-то вечером я пошла к Лоре в комнату – поделиться с ней новостью. Я постучалась, она не ответила, и я тихо приоткрыла дверь, решив, что она спит. Но она не спала. Стояла на коленях у постели в голубой ночной рубашке, уронив голову, со взлохмаченными волосами, точно под недвижным ветром; раскинув руки, будто ее сюда швырнули. Я подумала, она молится, но она не молилась – или я не слышала. Наконец заметив меня, она встала – спокойно, точно вытирала пыль, и села на пуфик в оборках возле туалетного столика.
Я снова поразилась сочетанию обстановки – той, что выбрала Уинифред: изящные эстампы, искусственные розочки, органди, оборки, – и Лоры. На фотографии выглядело бы гармонично. Но для меня несоответствие было очевидно, почти сюрреалистично. Лора была как кремень среди пушинок чертополоха.
Я сказала
– Лора, я хотела тебе сказать, – начала я. – Я жду ребенка.
Она повернулась ко мне – лицо ровное и белое, как фарфоровая тарелка, а выражение лица – клеймом на дне. Но не удивилась. Не поздравила меня. Только спросила:
– Помнишь котенка?
– Какого котенка? – не поняла я.
– Который у мамы родился. Который ее убил.
– Лора, это был не котенок.
– Я знаю, – ответила она.
Вернулась Рини. Недовольна мною.
Ответов нет. Они так перепутаны с вопросами, так туго связаны и скручены, что их толком и нет.
Я здесь на суде. Я знаю. Я знаю, что ты вскоре подумаешь. Я думала почти то же самое: может, следовало вести себя иначе? Ты, разумеется, думаешь – да, следовало, но был ли у меня выбор? Это сейчас он есть, но сейчас – не тогда.
Надо было научиться читать Лорины мысли? Понять, что происходит? Догадаться, что случится потом? Разве я сторож сестре своей?
Как-то в феврале, в среду, я спала днем, проснулась и сошла вниз. Я тогда часто дремала днем: седьмой месяц беременности, ночью не спалось. Проблемы с давлением, отекали ноги, и мне рекомендовали как можно больше лежать, подняв их повыше. Я была точно раздутая виноградина, что вот-вот истечет сладким лиловым соком, я была уродливая и нескладная.
Помнится, в тот день снег падал большими пушистыми мокрыми хлопьями. Воздвигнувшись на ноги, я глянула в окно: каштан стоял весь белый, точно огромный коралл.
В дымчатой гостиной сидела Уинифред. Ничего удивительного: она приходила и уходила, словно это ее дом, но там сидел и Ричард. Обычно в это время он работал в конторе. Оба держали бокалы. И были мрачны.
– Что с вами? – спросила я. – Что случилось?
– Сядь, – попросил Ричард. – Вот сюда, ко мне. – Он похлопал по дивану.
