Эме походила на всех новорожденных: расплющенное личико, будто на большой скорости врезалась в стенку. Длинные темные волосы. Она недоверчиво щурилась на меня почти закрытыми глазками. Рождение – такой удар, думала я. Какой неприятный сюрприз – первое столкновение с грубым миром! Я жалела это крошечное создание. Я поклялась сделать для нее все, что смогу.
Пока мы изучали друг друга, явились Уинифред и Ричард. Поначалу медсестра приняла их за моих родителей.
– Нет, это гордый папа, – сказала Уинифред, и все рассмеялись.
Они тащили цветы и нарядное приданое для новорожденной, сплошная ажурная вязка и белые атласные бантики.
– Очаровательна, – сказала Уинифред. – Но, бог ты мой, мы ждали блондинку. А она совсем темненькая. Вы только взгляните!
– Прости, – сказала я Ричарду. – Я знаю, ты хотел сына.
– В следующий раз, дорогая, – успокоил меня Ричард. Он, похоже, совсем не волновался.
– Это младенческие волосы, – сказала медсестра. – У некоторых они по всей спине. Эти выпадают и вырастают новые. Благодарите Бога, что у нее нет зубов или хвоста – и такое бывает.
– Дедушка Бенджамин был темноволосый, пока не поседел, – вставила я, – и бабушка Аделия тоже, и, конечно, отец – про его братьев не знаю. Светлые волосы у нас от матери. – Все это я произнесла обычным тоном и с облегчением заметила, что Ричард не слушает.
Радовалась ли я, что Лоры нет? Что она заперта и мне до нее не добраться? И что ей не добраться до меня, что она не появится у моей постели, точно фея, не приглашенная на крестины, и не спросит: «
Разумеется, она бы все поняла. Поняла бы тут же.
Вчера вечером я видела по телевизору, как молодая женщина подожгла себя: хрупкая молодая женщина в тонкой горючей одежде. В знак протеста против какой-то несправедливости; только почему она думала, что костер, в который она себя превратила, чему-то поможет?
Что их обуревает, этих девушек с талантом приносить себя в жертву? Может, хотят показать, что и женщины мужественны, не только плачут и стенают, но умеют эффектно встретить смерть? Откуда этот порыв? Из презрения – но к чему? К свинцовому, удушающему порядку вещей, огромной колеснице на шипастых колесах, к слепым тиранам, к слепым богам? Неужели эти девушки так безрассудны или самонадеянны, что думают, будто положат всему этому конец, возложив себя на абстрактный алтарь, или это они так свидетельствуют? Вызывает восхищение, если одержимость восхищает. Смелый поступок. Но совершенно бессмысленный.
В этой связи меня беспокоит Сабрина. Что она там делает, на другом краю земли? Попалась на удочку христиан, буддистов или у нее в голове другие тараканы?
Даже в Эме была эта черта – заторможенная, правда, и какая-то окольная. Эме было восемь, когда Лора рухнула с моста, и десять, когда умер Ричард. Естественно, эти события на нее повлияли. Потом ее раздирали на куски мы с Уинифред. Сейчас Уинифред не выиграла бы эту битву, но тогда победа осталась за ней. Она украла у меня Эме; я старалась изо всех сил, но не смогла ее вернуть.
Ничего удивительного, что, когда Эме выросла и получила доступ к деньгам Ричарда, она пустилась во все тяжкие, обратившись к химическим разновидностям утешения и постоянно меняя мужчин. (Кто, к примеру, отец Сабрины? Трудно сказать, и Эме никогда не говорила. Делайте свои ставки, отвечала она.)
Я старалась не терять ее из виду. Надеялась на примирение – в конце концов, она моя дочь, я чувствовала себя виноватой и хотела наверстать упущенное, загладить свою вину за тот кошмар, в который превратилось ее детство. Но меня она уже ненавидела – и Уинифред тоже ненавидела, что несколько утешало. Она не подпускала к себе ни одну из нас, и к Сабрине тоже – особенно к Сабрине. Не хотела, чтобы мы ее отравили.
Она часто, бесконечно переезжала. Ее дважды выбрасывали на улицу за неуплату; арестовывали за нарушение общественного порядка. Несколько раз она попадала в больницу. В общем, она, можно считать, стала законченной алкоголичкой, но я это слово ненавижу. Ей хватало денег, чтобы не работать, да она все равно нигде бы не удержалась. А может, не все равно. Может, все было бы иначе, если б она не могла плыть по течению, если б ей приходилось думать, где взять денег на еду, а не смаковать причиненные нами обиды. Незаработанный доход поддерживает жалость к себе в тех, у кого имеется к ней склонность.
