P. S. Драгоценности были похищены из римского филиала «Кристи» 2 декабря 1980 г. Оставляю вам возможность выявить связь (если она существует) между кражей драгоценностей, делом Рубирозы и исчезновением картины. А сам себе задаю вопрос: что за связь может быть между террористами и похищением картин?».
Комиссар Ришоттани, прочитав документы, высланные другом Брокаром, надолго задумался. Он особенно боялся за Джулию. Ей уже скоро тридцать, а она по-прежнему ведет себя, как взбалмошная девчонка, как будто не отдает себе отчета, насколько опасен и насколько жесток современный мир. К жизни она относится совсем не по возрасту, И все же он любил ее, возможно, именно поэтому: за ее двойственность, за любовную необузданность и за преданность. Она была постоянна и почти животна в своих привязанностях, но оставалась вечной девчонкой, оптимисткой, несмотря на всю жестокость мира, который нас окружает. Армандо очень опасался, как бы его враги не затянули ее в свои сети, когда ему удастся что-то обнаружить. После того, что произошло с Яной Павловской, у него уже не было иллюзий.
Почти полночь. Завтра он предупредит ее снова, еще раз скажет, чтобы была осторожна, посоветует уехать и немного отдохнуть, пока он не решит это дело Рубирозы. Это случится уже скоро. Если будет необходимо, придется ее очень попросить послушаться его. Кто-то там наверху очень сильно боялся. И он ни перед чем не отступится. А кто-то пониже тоже страшно боялся, но не за себя. Он поневоле улыбнулся: вот подтверждение того, что крайности сходятся. Какой-то жалкий комиссаришко, правда, с блестящим прошлым и накануне пенсии, дрожал из-за женщины, из-за своей женщины, из-за Джулии. С этой мыслью он вновь принялся за дневник Марио Силенти в надежде найти в прошлом Франческо еще что-нибудь, какие-нибудь факты, которые пролили бы свет на происходящее.
«…Похоже, что в любой точке земного шара обязательно встретишь какого-нибудь генуэзца и какого-нибудь «Сальваторе»[31], Не библейского, конечно, а калабрийского.
Я уверен, что даже на Луне первые астронавты наткнулись на них, генуэзца и калабрийца, яростно переругивавшихся между собой. Что их объединяет, так это «белин»[32], но первый поминает его в начале и в конце каждой фразы, а если употребляет по назначению, то делает это очень непринужденно, почти механически. Второй же настолько поражен и горд его наличием, что глаз с него не сводит, все его внимание, все заботы, все неуемное восхищение сосредоточены на этом предмете. Он будто бы говорит, вернее кричит на весь свет: «Я — мужик, как здорово-то, а? Загляните-ка ко мне в штаны!» Ну и все: кто ж его теперь удержит!
Не знаю, как теперешняя молодежь Калабрии, но у нашего Сальваторе все его достоинство помещалось между ног и целиком и полностью зависело от того, как оно там себя ведет. Ну, а в свои двадцать пять имел он достоинство вполне заслуживающее внимания.
Сальваторе и Сортир не могли, конечно, слишком симпатизировать друг другу. Один — маленький, нахальный, темпераментный, общительный и тщеславный, второй — холодный, равнодушный, подозрительный, сдержанный, а если и общительный, то по расчету. Франческо относился к Сальваторе со снисходительным терпением, а вернее с интересом антрополога. Джанни Сиракуза и Джузеппе Примавера его избегали, а я, Пьеро и Добрый Самаритянин, по причине общих корней, относились к нему с пониманием, прощая ему некоторые слабости.
Все мы, однако, сходились в одном: Сальваторе был просто помешан на женщинах. Невысокий, ладный, смазливый, он имел приятный голос и неплохо пел, аккомпанируя себе на гитаре, что и было главным источником его успеха у девушек и составляло наиболее заметную часть его индивидуальности.
Он вечно спорил, задирался и, в конце концов, всем нам немного надоел.
В отличие от Пьеро, который изводил себя и свою очередную пассию, Сальваторе, убежденный в общемировой значимости своих соображений, вовлекал всех нас в свои пустые рассуждения о девственности, о безоглядной любви и о безоговорочной преданности женщины тому мужчине, которому она отдалась. Короче говоря, у Сальваторе был такой кодекс: я могу тебя бросить, послать к черту, ты же меня — нет, дрянь этакая!
