Пустырь от дождя сделался сплошным вязким и скользким месивом, глина облепила туфли, идти стало тяжело. Митя присел на корточки прямо посреди тропинки, замер. Что с ним происходит, почему? Ну, нехорошо, неловко вышло с женщиной – Ира, конечно, женщина, это даже физиологически было понятно, и даже если бы она не сказала: «Первый раз все быстро кончают», – Митя все равно понял бы, что он у нее не первый и, наверное, не второй, а даже если второй, то это неважно, второй, третий или какой, дело вообще не в этом. Ну, вышло все по-дурацки, в одну секунду, и что? Стоит из-за этого убиваться? Нет. А из-за чего – стоит?..
И только подумав так, спросив себя вот так, он понял, что совсем не с постельным позорищем связано его нынешнее отчаяние и горе.
Жизнь осклабилась перед ним, заржала ему в лицо с таким бесстыжим цинизмом, которого он выдержать не мог – сердце разрывалось.
– Ты что? – громко сказал Митя. Именно сказал, вслух произнес, перекрывая шум дождя. – Ничего такого никогда не слышал? Дурак, ну дура-ак!
Он ругнулся длинно, громко и так грязно, как никогда не ругался вслух, даже в драке.
Конечно, все он слышал, еще и не такое, и видел тоже, и тоже не такое еще. Слышал, когда наступала ночь, что происходило в соседских комнатах. Видел, что делала мать с очередным отчимом на своем топчане, думая, что он спит, а скорее вообще о нем не думая.
Ничего нового! Но слезы лились и лились, он размазывал их по лицу, смывал дождем и не мог ни удержать, ни оттереть, ни смыть.
Митя дошел до центра Меченосца уже глубокой ночью. Улица была освещена лишь редкими фонарями да еще более редкими бессонными окнами. А когда он свернул с улицы, чтобы пройти к своему бараку дворами, его объяла абсолютная тьма. Но он этого даже не заметил.
Он прошел мимо киоска «Союзпечати», мимо облезлых качелей и уже сворачивал за угол дома, когда услышал:
– Митя! Мить!
Услышал и вздрогнул. Он никого не хотел сейчас видеть, еще меньше хотел с кем бы то ни было разговаривать. Но не убегать же, раз кто-то его узнал. Кто, кстати?
Он оглянулся. В первом этаже у открытого окна сидела Рита. Ну да, она же в этом доме живет.
– Иди сюда, – сказала она. – Ты читал?
Только настольная лампа была включена в глубине комнаты. В ее рассеянном свете Рита выглядела незнакомой. Нет, она ему, конечно, знакома, но сейчас – не как девчонка, которую он знает сто лет, а как старинный английский портрет. Митя видел альбом с таким названием в читальном зале районной библиотеки, только фамилию художника забыл.
Ритино лицо было обведено тонкой световой линией, волосы, рассыпанные по плечам, сияли в два цвета, темный и светлый. Перемена, которую днем Митя отметил в ней лишь мельком, теперь сделалась в ее облике главной.
Перед ней на подоконнике лежала книга.
– Ты читал? – повторила Рита, когда Митя подошел к окну. И прочитала: – «Понял теперь я: наша свобода только оттуда бьющий свет». Это Гумилев, – сказала она. – Как же я раньше его стихов не знала? И вот дальше, нет, ты послушай только!
Она прочитала все стихотворение от начала до конца.
«А в переулке забор дощатый, дом в три окна и серый газон… Машенька, ты здесь жила и пела…» – слушал Митя.
Когда Рита произносила последние строчки: «И все же навеки сердце угрюмо, и трудно дышать, и больно жить… Машенька, я никогда не думал, что можно так любить и грустить», – голос у нее дрожал.
Она была сильно взволнована, Митя никогда ее такой не видел.
– Как же я раньше не читала! – повторила она, закрывая книгу.
– Это тебе Игорь дал? – догадался он.
– Да, – кивнула Рита.
– Когда это он успел?
– Мы гуляли, и он сказал, что есть такой поэт, Гумилев. Только он у нас запрещен.
– Почему? – не понял Митя.
– Его расстреляли.
– Поэта? Не может быть!
– Ну вот оказывается, может. После революции. Считалось, что он белогвардеец, или что-то такое, Игорь сам точно не знает.
Только тут Митя заметил, что вид у книжки необычный. Он даже не мог точно сказать, в чем необычность – в бумаге, в шрифте? Но она была точно.
– Мы зашли к нему, и он мне эту книгу дал, – сказала Рита. – Только просил никому не показывать и даже не говорить про нее никому. Она запрещенная.
Ничего себе! Читал Митя много, в библиотеку как записался в первом классе, так и ходил чуть не каждый день. Не дома же читать. А в библиотеке чисто, светло. Как в рассказе Хемингуэя, который он там же и прочитал, кстати. Но чтобы книги были запрещены – нет, такого ему слышать не приходилось.
– Он выдумал, может? – спросил Митя. – Книги только фашисты запрещали.
– Я не знаю, Мить, – вздохнула Рита. – Я сижу весь вечер и читаю. И думаю, как эти стихи можно нарисовать. Мне так хорошо!
Она зажмурилась и засмеялась. Она была счастлива безмерно, да, именно так – безмерно; это было видно, понятно. От счастья она светилась вся, а не от лампы, и в глазах у нее было счастье, и в улыбке.
– А тебе хорошо? – неожиданно спросила она, открыв глаза.
– Да, – кивнул Митя.
