С крыльца виллы с фронтоном в стиле барокко – такие виллы, старинные и респектабельные, составляли в Бад-Годесберге большой квартал – спустилась дама в белом пальто и протянула Маше яркую конфету на палочке.
– Это неопасная конфета, – сказала дама Рите. – Очень мягкая, ребенок не может поперхнуться. Я давала своей дочке.
Она пошла по улице, раздавая такие же конфеты детям, которые пели, заполнив проезжую часть.
В конце улицы показался всадник на белом коне. Алый плащ развевался у него за спиной.
– Святой Мартин едет, святой Мартин! – закричали дети.
– Когда он был рыцарем, то еще не был святым, – назидательно проговорила старушка в шляпке. – Он стал им потом, когда уже оставил воинскую службу.
– А половину плаща отдал нищему, когда еще был рыцарем! – возразил веснушчатый мальчик, стоящий рядом с ней.
Риту всегда занимал вопрос, почему Мартин не отдал нищему весь свой плащ. Странная для святого расчетливость – разрезать плащ пополам и оставить себе половину!
Веснушчатый мальчик вполне мог это знать, у него она и спросила.
– Как бы он отдал весь плащ? – Мальчик удивился такому вопросу. – Он же воин, обязан быть в форме. Но и не поделиться плащом не мог, ведь нищий замерз и попросил помощи именно у него.
– Вот, оказывается, в чем дело! – улыбнулась Рита. – А я не понимала.
Мальчик бросил на нее снисходительный взгляд. Ему, наверное, еще в детском саду объяснили, почему надо выполнять свои обязанности и почему при этом нельзя пройти мимо того, кто попросил помощи именно у тебя.
Вечер был сухой и теплый, листья облетали с деревьев, устилали улицу. Слышно было, как они срываются с веток и ложатся на асфальт. Не только видно, но именно слышно. Алели ягоды на кустах боярышника и рябины, алели, как плащ святого Мартина, отблески огромного костра на стволах деревьев, дети прыгали вокруг этого костра, искры летели в темную небесную синеву, к месяцу и звездам… Жизнь, прекрасная в своей осмысленности, обступила Риту, обняла, пытаясь утешить.
Кто-то протянул ей бумажную тарелочку с жареной колбаской, стакан с глинтвейном. Она выпила глинтвейн, а колбаску они съели с Машей пополам. Потом Рита вынула дочку из коляски, поводила, держа за шарф, среди поющих, смеющихся детей, показала фонарики, у всех разные. Потом Маша устала и мгновенно уснула. Ее почти с рождения можно было брать с собой куда угодно, кормить по-походному, укладывать спать в коляске и показывать все, что интересно самой.
Рита думала об этом и дома, после того как напоила Машу молоком, искупала и уложила не в коляску уже, а в кроватку. Она еще в первый свой приезд с ребенком в Бонн купила эту кроватку, и игрушки, и резиновые сапожки, и теплый комбинезон – купила все, что могло неожиданно понадобиться из-за переменчивой рейнской погоды, и оставила в квартире. Поэтому на международную выставку медицинского оборудования, которая каждый ноябрь проходила в Дюссельдорфе и не приехать на которую Рита не могла, – взяла ребенка с собой без долгих сборов.
Маша спала, Рита сидела на балконе, укутавшись в плед, и смотрела на гору Венеры, темную и прекрасную.
«Его не было в моей жизни, – думала она. – Не было много лет, да, собственно, никогда не было. Я была сама, одна, и знала, что так будет всегда, и даже когда замуж выходила, оба раза это знала. Я в семнадцать лет поняла, что это так, когда Игорь меня бестрепетно бросил. И разве меня когда-нибудь печалило одиночество? Да нисколько. Но что же теперь изменилось? Маша появилась, да. Но не с нею же связана пустота у меня в сердце».
Рита даже поежилась: непривычно ей было произносить такие слова – «пустота в сердце», – даже в мыслях непривычно. И что-то не то в этих словах, но что же?..
И вдруг, словно отвечая ее недоумению, сердце у нее в груди затрепетало, загорелось, расплавилось, разлилось – и заполнило ее всю. Какая там пустота!.. Рита захлебывалась, задыхалась и никак не могла понять, что же с нею происходит. Неужели она просто плачет? Не может быть! Не могут слезы овладеть всем существом человеческим! Но они именно овладели ею, хлынули не только из глаз – через нее всю хлынули.
И в очищенном слезами пространстве у нее внутри, в том, что называют душой, ослепительно засияли события такие давние, что, ей казалось, они и происходили-то не с нею, а с каким-то другим, давно забытым человеком.
Рита собиралась в Москву – бросала вещи в стоящий на диване чемодан.
– Ты точно хочешь ехать? – спросил он.
– Я уже еду, – не оборачиваясь, ответила Рита.
– И чему ты будешь учиться в этом Социальном университете?
– Управлению.
– Управлению чем?
– Всем!
Она обернулась. Митя сидел на стуле в дальнем углу комнаты – впрочем, комната в хрущевке была слишком маленькая, чтобы иметь дальние углы, – и смотрел на нее. Взгляд его был темен и непонятен.
– А на художницу? – наконец спросил он. – Могла бы в следующем году поступить. В армию тебе не идти. И ты же хотела…
– Больше не хочу, – отрезала она.
– Почему?
Рита села на диван рядом с открытым чемоданом.
– Не спрашивай, – попросила она. – А то разревусь, и всё.
– И разревись.
