Маша вскрикнула как заяц. Да, именно так – Рита однажды сдуру включила какой-то фильм про испуганного зайца и услышала его невыносимый крик. Упала она с подоконника на Риту, а у Риты за спиной был стол, иначе они обе грохнулись бы плашмя на пол.
Оттолкнув девчонку в сторону, Рита бросилась к окну и закрыла его.
– Ну? – Она обернулась к Маше. – Представляла, как в гробу лежишь, вся такая красивая, а все над тобой плачут, над несчастненькой, и себя на чем свет клянут?! Сволочь ты и дура малолетняя, больше ничего!
Маша сидела на полу, подтянув колени к подбородку. Спиной она касалась ножки стула, и видно было, как весь этот стул дрожит, будто живое существо, мелкой дрожью.
Может, нельзя было говорить с ней сейчас вот так. Может, она заслуживала жалости. Но Риту охватила такая ярость, сдержать которую она была не в силах. Даже она была не в силах!
– Вставай, – сквозь зубы процедила она. И прикрикнула: – На стул сядь!
Маша медленно поднялась с пола и села на стул. Даже в том состоянии, в каком находилась сейчас Рита, она залюбовалась грацией каждого ее движения. Девочка органична, как растущий цветок, это она правильно заметила еще в первую с ней встречу.
Вгляд с шестого этажа в бездну испугал ее, похоже, очень сильно. Иначе она, наверное, тоже закричала бы на Риту, толкнула бы ее, может. Но когда Маша подняла глаза, в них плескался – из них выплескивался – не гнев, а такой ужас, при котором не то что кричать, даже шептать вряд ли хватит сил.
«Точно как у Мити глаза, – подумала Рита. – Зрачки продляются в ресницы».
Эта мысль, как ведро холодной воды, выплеснулась ей на сердце. Зашипели в нем угольки гнева и погасли.
– Что случилось, Маша?
Рита села на второй стул, потерла ладонями лоб, сжала виски.
– Вы как мой папа делаете, – проговорила та вместо ответа.
– Что делаю?
Ее слова прозвучали так неожиданно, что Рита не поняла их смысл.
– Он точно так виски сжимает. И лоб так же трет, – повторила Маша.
Да! Картинка не всплыла в Ритиной памяти, а вспыхнула, как резко включенный свет: вот она вытирает слезы свитером, который собиралась положить в чемодан, а Митя сидит на стуле в углу, смотрит на нее из полутьмы непонятным взглядом и трет не макушку, которая у него залита Ритиными слезами, а почему-то лоб, и виски потом ладонями сжимает.
– Да, – вслух произнесла Рита. – Так и есть. И что?
– Я правда дура, – вздохнула Маша.
Юность – лучшее лекарство от потрясения, даже самого сильного. В сорок лет тонну успокоительного пришлось бы выпить, чтобы через сутки в себя прийти. А тут – без единой таблетки трех минут хватило.
– Правда, – подтвердила Рита. – И что же тебя в твоей жизни не устроило? Только про то, что весь мир тебя не понимает, – не надо. Про это я и сама тебе могу рассказать.
– С вами тоже такое было? – спросила Маша.
В ее голосе послышалось любопытство. О господи! Да Рита совсем не о себе говорила. Ей-то никогда не было дела до того, понимает ее мир или нет. Просто весь этот подростковый набор – я такая несчастная, меня никто не любит, никто не понимает, дай пойду утоплюсь, – был так незамысловат, что она даже не могла вспомнить, где и когда услышала все это впервые. Да и стоит ли этот нехитрый список того, чтобы в нем разбираться?
– Было, было, – кивнула она. – Так что все-таки случилось? С парнем поссорилась?
– Вы тоже считаете, что это ерунда, – вздохнула Маша. – А я…
– Я так не считаю, – перебила ее Рита. – Я в твоем примерно возрасте рассталась с парнем, и у меня вся жизнь после этого наперекосяк пошла.
Только сейчас, вот в эту минуту, она поняла, что это правда.
– Правда? – Маша встрепенулась. – А почему вы с ним расстались?
– Он меня бросил.
– Ну да!
– А что тебя удивляет?
– Ну… Вы не такая женщина, которую можно бросить.
– Думаешь? – усмехнулась Рита. – Можно, можно. И сейчас тоже, а тогда тем более.
– Вас мой папа бросил? – спросила Маша.
– Нет. Твой папа, наоборот, сидел возле меня тогда все лето, чтобы я с собой чего не сотворила.
И эту правду она поняла только теперь. Как открыла ей глаза эта девочка своими детскими страданиями, почему встряхнула так сильно? Этого Рита не знала, но то, что произошло у нее внутри за несколько последних минут, равно было землетрясению.
Все в ней стало живым, беспокойным, все волновалось и дышало, как незастывшая лава.
– Он уже третий, понимаете? – сказала Маша. – В третий раз за год со мной такое! Ленка говорит, это потому, что я слишком гордая. Но я же не могу ему на шею сама бросаться, правильно?
– Правильно.
Рита еле сдержала улыбку.
– И что же мне делать? Я же его люблю!
– Он вернется.
– А если нет?
«Значит, и черт с ним», – подумала Рита.
Но только подумала, конечно, а произнесла совсем другое.
– Вернется, – повторила она. – И обнимет, и поцелует. В Сочельник в самый в ночь на амстердамском мосту. Вот увидишь.
