И мог ли он в таком случае думать, что это новое не принадлежит к числу самых важных перемен в его жизни?
Состояние духа, в котором Рита возвращалась из Германии в Москву, представляло собой странную смесь равновесия и тревоги.
Равновесие было связано с тем, что выставка в Дюссельдорфе оказалась для нее удачной: нашлись поставщики сравнительно недорогой техники для трех областных больниц, которые еще делали ей заказы.
Правда, в состояние равновесия она, может быть, пришла бы и без этого успеха: каждый раз, когда Рита оказывалась в Германии, ее охватывало ощущение, что все в жизни зависит только от ее личных усилий, а значит, все в жизни достижимо. Такое замечательное свойство имела эта страна.
А вот с чем связана тревога, Рита не понимала.
Она заранее позвонила Эльмире, и та ожидала ее дома. Маша обрадовалась няне, стала рассказывать ей о том, что видела в Германии. И хотя только предположить можно было, что она рассказывает именно об этом, Рите казалось, так оно и есть.
– Дмитрий Алексеевич приходил, – переодевая Машу в домашнее платьице, сообщила Эльмира.
– Давно? – стараясь, чтобы не дрогнул голос, поинтересовалась Рита.
– Сразу как вы уехали.
– Что-нибудь просил передать?
– Нет, ничего. Выслушал, где вы, и ушел.
Ничего нового. Тогда тоже – ушел. Но зачем-то приходил ведь снова?..
Спрашивать об этом Эльмиру Рита не хотела. Тревога, которую она до сих пор ощущала как-то подспудно, на втором плане сознания, стала усиливаться.
Она ушла в спальню, закрыла дверь и набрала Митин номер. Его телефон был выключен.
«Может, он этот номер вообще отключил. Насовсем, – подумала Рита. – Не хочет со мной разговаривать. Или… Или с ним что-то случилось».
Еще месяц назад такая причина не пришла бы ей в голову. Но сейчас она становилась для нее все очевиднее.
«Что угодно могло случиться, – думала она, выкладывая одежду из чемодана в стиральную машину. – Люди просто выходят в магазин через дорогу, а на дороге… Что за бред в голову лезет! Почему обязательно… такое?»
Но именно «такое», проникнув в голову, вцепилось в мозг когтями и не давало от себя избавиться.
«Я ничего о нем не знаю. В Москве ли он? Где живет? Он не говорил, а расспрашивать мне гордость не позволяла. И сейчас не позволяет. Или сейчас позволяет?.. Да какая разница! Некого теперь уже расспрашивать».
Можно было бы на этом и остановиться. Она ведь действительно не знала Митиного адреса. Но каждый раз, когда разум начинал работать, Рита уже не могла остановить этот процесс до тех пор, пока он не приводил к зримому результату.
Она снова взяла телефон.
– Лева, – попросила Рита, – а можешь ты мне найти адрес человека по фамилии-имени-отчеству? Есть же какие-то программы. Посмотри двоих, ладно?
«У Мити здесь, может, и адреса никакого нету», – подумала она.
И оказалась права: через десять минут Лева – он в этот момент сидел в аэропорту Буэнос-Айреса – сообщил, что Гриневицкий Дмитрий Алексеевич в базе данных по Москве не значится, а Гриневицкая Мария Дмитриевна есть, проживает в Гусятниковом переулке.
Пока Рита ехала на Чистые пруды, тревога ее все усиливалась. Она терпеть не могла бытовую мистику, не плевалась из-за черной кошки и на понедельник тринадцатого обращала не больше внимания, чем на любой другой, но вот это нарастание тревоги пугало ее. Не стала бы она так волноваться по какой-нибудь незначительной причине!
В подъезд Рита вошла вместе со старушкой из тех, которых она часто встречала на московских улицах в годы своей студенческой юности, а потом встречать перестала и полагала поэтому, что такие старушки, интеллигентные, в потертых пальто, которые им в голову не придет назвать винтажными, сохранились только в книгах. Нет, оказывается, и в действительности тоже. Здесь заповедник прямо, на Чистых прудах!
Рита поднималась вверх пешком, чтобы не пропустить квартиру. И остановилась наконец перед нею, не зная, что скажет, когда ей откроют, и кто откроет?
Она подняла руку к звонку и вдруг увидела просвет между дверью и косяком – совсем узкий, какой образуется, когда дверь закрывают не глядя.
Ненапрасной была ее тревога, и холодок внутри, и поспешность, с которой она ехала сюда!..
Рита толкнула дверь и вошла в квартиру.
По ногам тянуло сквозняком. Из кухни веяло холодом. Рита прошла туда стремительно.
Маша стояла на подоконнике, глядя вниз. Окно перед ней было открыто. Ее силуэт был тонко прорисован в утреннем сумраке.
Только привычка ничего не делать инстинктивно, никогда не подчиняться первому порыву – привычка, ставшая даже не второй, а первой натурой, – позволила Рите не вскрикнуть.
«Хорошо, что снег выпал. Хорошо, что я сегодня угги надела», – подумала она.
Мысль эта длилась у нее в голове так же медленно, как сама она шла от двери до окна бесшумными шагами. Медленно поднимались руки… Или казалось?..
А вот за ремень на джинсах Рита схватила Машу резко и дернула к себе еще резче. Она еще с порога разглядела, что это широкий кожаный ремень, не поясок какой-нибудь пластмассовый.
