На площадке воцарилась тишина, боязливо пощелкивала лампочка. Через глазок Лена видела только растопыренные ноги. С одной ноги теперь исчез еще и носок. Видимо, Женя Поршень сидел, прислонившись к ее дверям. Через три минуты на четвертом этаже скрипнула щеколда. На площадку поднялась растрепанная женщина в тапочках с голубыми помпонами из меха. Она наклонилась и залепила пощечину своему полубосому мужу.
– Ба, Людка. А ты откуда это? С соседом жарилась, сука?
– Ты чё тут исполняешь, урод? Это не наш этаж. Пошел вниз быстро.
Началась какая-то возня. Людмила пыталась поднять его с пола.
– Так это чё я, получается, заплутал?
– Заплутал-заплутал. Скоро на тебя ошейник буду с биркой вешать.
– С пути сбился?
– Это я с пути сбилась, когда замуж за тебя, козла, вышла.
Судя по всему, Женя Поршень смог подняться на ноги и поскреб за женой по лестнице.
– Картошку где просрал, мудила?
– Так это…
– Так то. Иди давай.
– Ах ты моя красавица, пришла за мной. Не бросила. Дай поцелую.
– Меня от тебя тошнит.
– Людочка, любовь моя.
– За перила держись, горе луковое, – в голосе Людмилы послышалась нежность человека, которому собака погрызла пульт от телевизора.
Лена сидела в прихожей и кусала щеку. Вспомнила про Лёшу. Он почти никогда не говорил, что она его любовь. Вообще слишком бурно выражать чувства у них негласно считалось дурным тоном. Не верилось, что все происходящее сейчас – это всерьез. Перед глазами кто-то крутил пленку диафильма. Вот она на сцене и не знает, что говорить. Вот на нее тяжело дышит дядя Паша и грозится задушить. Потом этот ночной алкаш со своим ментом-одноклассником и дырявым носком. Пожалуй, хватит. Всё. Она на такое не подписывалась.
– Андрей Андреевич, вам удобно говорить? – В Москве сейчас глубокий вечер пятницы. В любой другой ситуации она отказалась бы от звонка, но только не сегодня.
– О-о-о, Ленок. – Шеф взял трубку почти сразу, на заднем фоне слышался хохот, шум, живая музыка. Кажется, он тоже порядочно набрался. – А я только вот товарищам про тебя рассказывал. Игорь Иванович, Катенька, рад видеть, рад видеть. – Корольков, похоже, с кем-то обнимался. – Как тебе там на краю света, а? Обустроилась уже?
– Вам нужно найти другого человека вместо меня. Я хочу вернуться в Москву.
– Ну что там у тебя могло случиться, а? – он пытался перекричать скверный женский вокал.
– Да ничего, знаете. Каблук сломала. Вот и звоню вам в шесть утра, – Лена тоже невольно перешла на повышенный тон.
Ее прорвало. Она задыхалась, то шипела, то кричала в трубку, рассказывая, что происходит в Крюкове, – даже во времена каторги на Сахалин почти не отправляли женщин. А она просто хочет нормально работать, не бегать по ночам от уголовников, заходить в свой подъезд и видеть там хоть что-то. Если не консьержку, то хотя бы лампочку. И ей плевать, кто тут живет, крюковцы или крюковчане. Деревенщиной родились, деревенщиной и помрут. А если Корольков хочет, пусть сам сюда приезжает и разбирается со своим заводом и ест йогурт по 300 рублей, а с нее хватит. Баста. Суши портянки, командир. Она покупает обратный билет.
В трубке эхом раздавался звон бокалов и женский наигранный смех, как маячок из ее прошлой жизни. Корольков будто набрал воздуха в легкие, чтобы ответить. Лена приготовилась к его контратаке, к тому, что он смешает ее с грязью, назовет слабым звеном, ничтожеством, сбитым летчиком, прогнившей лозой. Но Корольков начал смеяться. Он ржал и не мог остановиться минуты полторы. Лена совершенно не поняла, что происходит. Кажется, в ее жизни на острове не было ничего смешного.
– Ох, Ленка. – Он никогда раньше не называл ее так. – Ну ты даешь. Что, правда? На Сахалине есть машина времени? Ну, этот мужик, как его, дядя Паша? Он реально существует?
– Реальнее некуда. – Лена посмотрела на свежий синяк на запястье.
– И вот так с предъявами подкатывает на улице? В малиновом пиджаке?
– Нет, пиджак дома забыл, – Лена огрызнулась.
– Ладно, вот что я тебе скажу, только на свежий воздух выйду. – Звук вечеринки сменился звуком мчащихся машин, в одной из которых Лена мечтала бы оказаться. – Я тебе завидую. Правда, без шуток, я хотел бы сейчас на твоем месте быть.
– Я бы тоже с вами махнулась местами с удовольствием.
– Ты не понимаешь, Лен. Это ведь и есть настоящая жизнь. Реальная. Когда перед тобой всё нутро вывернули. Местные – перед тобой. Ты – передо мной. Не надо лебезить, наглаживать рубашечку, прокурорским сынкам руки жать. Вот у меня сейчас знаешь какой спектр эмоций? Брезгливость, презрение, скука. Нет, есть, конечно, и имитация страсти, но это надо пить. А мне много пить уже нельзя, понимаешь, не встает. Виагра – тоже вредно для сердца, – Корольков по-старчески запричитал. – А утром просыпаешься в постели с тупой селедкой. И всё по кругу. Брезгливость, скука, жалость к себе. Ты прости, что я с тобой так. Но ты хорошая девчонка, чего-то мечешься, ищешь. Только маленькая еще. А разве тут, в Москве, у мамки вырастешь?
Лена потеряла дар речи от такого похлопывания по плечу и интимных откровений. В ответ промычала что-то невнятное.
