– Господи, Лена. Ты почему не позвонила из аэропорта?
– Извини, засуетилась.
Они никогда раньше не расставались так надолго. И Лене вдруг стало страшно. Только сейчас она заметила, как мать меняется. Кажется, что стала меньше ростом. Ее черты будто поплыли вниз, уголки губ опустились, веки потяжелели. Лена крепко обняла ее и даже попыталась приподнять от пола, вытянуть.
– Ну чего ты, глупая, – раздавишь ведь! Сейчас тебе супа налью.
Мать добежала до кухни, хлопнула шкафчиком. Лена только и успела крикнуть:
– Я только за котом, мам.
– Чего это?
Она уже с треском разжигала старенький «Гефест», гремела кастрюлей. Лена заглянула на кухню.
– Валюсь с ног. На выходных посидим, ладно?
– И для кого я готовила? – Она обиженно приподняла крышку и обнажила рубиновое варево. – Вон борщ какой!
Лена сдалась. Она знала, что мать обычно не готовит. Тем более борщ.
– Давай один черпачок.
Они посидели с полчаса. Лена показала фотографии залива, маяка, адских кратеров. Фото Антона пролистала с чувством свежей ссадины. Мать пожаловалась на Макара. Он то и дело воровал носки и прятал под ванну. А ей уже не двадцать, чтобы лазить каждый раз. Было видно, что матери жалко прощаться с котом.
Макар растянулся на диване в позе веера, демонстрируя свое великолепное пузо. На Лену даже не взглянул – похоже, был оскорблен ее долгим отсутствием.
– Ваш гнев справедлив, но я прошу снисхождения, о всемилостивый Макар фон Жоп.
Кот повел ушами. После недолгих уговоров он скрепя сердце залез в переноску и поглядывал на Лену сквозь обиженный прищур.
Мать помогла им спуститься. У выхода из подъезда, под единственной лампочкой она остановилась и сказала:
– Какая ты красивая, дочь. И голова у тебя светлая.
Лена растерялась.
– Мам, почему ты мне раньше не говорила?
– Не знаю. Боялась испортить.
Лену как будто ударила волна свежего воздуха. Захотелось крикнуть: «Я ведь не коньяк, мама. Кому нужна была эта тридцатилетняя выдержка?» Но она только шумно выдохнула и улыбнулась.
Мать поспешила сменить тему:
– На третьем этаже соседка умерла, Нина Ивановна. Помнишь, как она тебя сушками угощала? Теперь внук живет.
– Жаль.
– А пошли в субботу в театр?
В прошлой жизни от одного этого слова в горле начинала вращаться маленькая воронка. В детстве театр был вдохновляющей мечтой, а потом стал мучить. Лена продолжала сидеть в зрительском кресле, а расстояние между ней и сценой все росло, росло. Театр работал, как чертов навигатор, – он легко определял ее точку на карте и все время напоминал, что она ушла с выбранного маршрута. А сейчас Лена стояла в холодном подъезде, глядя на стареющую мать, и думала только о том, что хочет ее видеть чаще. Пускай и в театре. Больше не больно. Может, у навигатора наконец-то села батарея?
Лена поцеловала мать в висок и с трудом оттянула подъездную дверь.
– Пойдем, конечно.
Глава 47
– Триста сорок три человека. – Она положила перед Корольковым отчет о «комплектации трудовыми резервами».
– Почему не пятьсот?
– Сейчас этого достаточно. Когда пойдут отделочные работы, тогда да, доберем до пятисот. – Лена говорила спокойно, разделяя слова паузами и глядя прямо перед собой. Она была готова ко всему. Увольнение – значит, увольнение.
Корольков двумя пальцами, едва скользнув глазами по тексту, перевернул несколько страниц отчета.
– Икру привезла?
– Привезла.
– Тогда с заданием справилась.
У Лены появилось желание встать и выйти. Прямо сейчас. Но она сдержалась.
– С 1-го займешь место Иголкиной, поздравляю. Успеешь за неделю принять дела?
– Конечно.
Он подошел к окну, давая понять, что встреча окончена. Но потом как будто опомнился:
– Кстати, с Крюковым мы завязали.
– Что?
– Ну, не будет там завода. На хрена нам бабки в землю зарывать? Вдруг опять тряханет?
Лена бессвязно залепетала:
– Но ведь есть современные технологии. Можно всё рассчитать.
– Технологии, может, и современные, но строители мышей не топчут.
– Но ведь можно проконтроли…
– Да в жопу. – Он наконец решил объяснить по-честному: – Мы просто передумали. У акционеров появился интерес на Ямале. Подумай, кого туда пошлем.
Она вышла из кабинета и отправилась вниз по лестнице с пятьдесят второго этажа. С каждой новой ступенькой ее наполняло ощущение горького облегчения. Не будет этого завода – ну и черт с ним. Скоро в Крюкове не останется и следа от вторжения москвичей. Сюда теперь не доберутся урбанисты, не застелют все живое плиткой. Кирпичи растащат, сваи будут торчать из-под земли, как пальцы мертвеца, а работники вернутся к дяде Паше. Город не превратится в новый Ливерпуль, порт будет гнить, а люди – уезжать. И только горстка школьников вспомнит, как Лена кормила их арбузом на Новый год, – да и на это мало надежды. Остров отдалялся от нее со скоростью света. А Москва, натянутая на раму горизонта, стремительно приближалась.
