Но парень даже не пискнул. Он медленно спустился на своей тяге к земле и посмотрел на пальцы. Подойдя к нему, скрючившись, как старик, Лёша, не чувствуя страха и лишь желая услышать от парня хоть слово, которое убедит его в правильности действий, поначалу ничего не заметил, но потом один из пальцев парня отвалился. Из образовавшегося сруба начала ручьем течь кровь, льющаяся из расширившегося отверстия. Смотря на все это сквозь призму какой-то потусторонней отрешенности, бледный парень поднял глаза на Лёшу и сказал:
– Я Артур Фаянсев, и я всегда был сраной плаксой. Знаешь, спасибо, что избавил меня от этого проклятия.
– Зато ты не почувствуешь той боли, которой так боялся, – ответил Лёша, и его чуть не вырвало. – Я обещаю тебе.
Парень широко раскрыл глаза и попытался улыбнуться.
– Клянусь, – напоследок взмолился он, широко открыв беззубый рот, сквозь который была видна сквозная дыра, – я все делал ради них. Я не хотел, чтобы они…
Но его лицо быстро рассыпалось, словно сухой песок.
Даже у такого крепкого, как Лёша, парня затряслись колени и навернулись на глаза слезы. Ему не было особого дела до плаксы и слабака, но что-то в тот момент екнуло в сердце. Он посмотрел на оставшиеся куски ног и ужасные турбины, закончившие источать бесконечный жар. В эту секунду он почувствовал, что сделал все не так. Что было в его действиях неправильно абсолютно все. Лёша, только сейчас это понимая, видел, что Артур Фаянсев не выглядел как убийца. Пусть он был хоть трижды полковником пригородного батальона, он не выглядел жестоко. Скорее наоборот – Артур аккомпанировал, под смех своих солдат, плачу жертвы, сочувствуя ей, но не находя возможности выхода. Лёша прикрыл одной рукой губы, а другой, словно боясь обжечься, коснулся куска протеза Артура. Почти выдавленной слезы вдруг и след простыл. Он увидел лежащего на земле без сознания Егора, и тут его опутала адская агония, от которой он потерял возможность что-либо источать из себя. Лёша упал на колени и, не находя сил даже проползти пару метров, тяжело рухнул головой на большой пень, расшибив висок.
Первой очнулась Маша, из ранений имевшая разве что порез на бедре, оставленный ножом, который Артур вытащил из ее рюкзака. Она протерла глаза и заметила лежащего рядом Егора, лицо которого было в запекшейся крови под губой и около носа. Она схватилась за его рубашку и аккуратно провела рукой по его грязной, рассеченной парой веток щеке. На ее глазах показались слезы, но окончательно она разревелась, когда увидела уткнувшегося носом в землю и с рассеченным виском Лёшу неподалеку.
Вся рубашка, в которой он был, покрылась кровавыми пятнами. На лице его были синяки и ссадины, а в руках и на голени, видневшейся из-за порванной штанины, торчали острые веточки, точно вогнавшие внутрь какую-то заразу. В ту секунду Маша не понимала, как реагировать. Она хотела корить себя за совершенную ошибку, наказать себя за то, что сунулась в такое жуткое путешествие, но почему-то не могла. Ей казалось, что жизнь выглядит именно так, и тогда в ней что-то проснулось.
Нет, она не стерла слезы с лица и не перестала стонать от душевных болей, но она начала воспринимать это нормально, как здоровый импульс, который есть у любого. Все равно ей приходилось сравнивать себя и отца, его жизнь и свою, поэтому она для себя решила, что это был единственный вариант, который хоть как-то разгонит застоявшуюся кровь. Маша, завидев разгуливающих неподалеку армейцев, рыскавших в поисках шума, который тут поднялся уже достаточно давно, быстро утонула в своей сфере и собрала тела друзей. Уложив их в одном из чахлых деревянных домов, она полчаса летала по округе в поисках подходящего места, постоянно возвращаясь к раненым и проверяя пульс.
Наконец она увидела старое больничное отделение, которое имелось в сотне метров от посадочной станции, которая уже им была не нужна – поезд уехал. Но Машу волновало только то, насколько еще были в состоянии дышать ее товарищи, словно вмиг ставшие ей как родные.
В отделении, в которое она перенесла их в своей сфере, Маша уложила братьев на койки, еще не успевшие покрыться плесенью, и обработала их раны. Самым трудным было вытащить острые веточки, торчащие из ран старшего брата. Минут двадцать она провозилась с пинцетом, который лежал в ее косметичке, дабы вытащить куски дерева, параллельно смачивая раны своими слезами, которые никак не хотели остановиться. Так она извела треть их запасов перекиси и все бинты, которые были в больнице в нормальном состоянии.
Закончив кропотливую работу, она села на третью койку и начала ждать, пока кто-то очухается. Грудь двух парней медленно вздымалась, будто бы не теряя и не восстанавливая силы. Маша начала нервничать, думая, что лишь откладывает неизбежное, особенно когда смотрела на пробитый висок Лёши, заклеенный тремя пластырями.
