Может, она с ума сходит? А если еще нет, то с этими голосами в голове скоро сойдет точно.
Слезы хлынули бурным потоком, и происходящий вокруг болезненный фантасмагорический кошмар стал восприниматься туманно и обрывочно.
Хочу домой, к маме, пожалуйста! А-а-а!
Единственная мысль пойманной птицей забилась в голове, почти не оставив места для чего-либо другого. Все было слишком плохо, страшно и ужасно. Настолько, что стало все равно.
Она будет сидеть в этой ужасной тюрьме, мучиться, пока не умрет, уже совсем скоро.
Железная дверь вот-вот с лязгом откроется, и вошедшие солдаты молча выведут ее во двор, поставят к шершавой, холодной серой стене. Почему здесь все такое серое? Потому что это ад на Земле, наверное. Ужасное место. Прицелятся из винтовок, и…
Ничего другого здесь ждать нельзя. Это КНДР, а не в недобрый час загаданный Сеул. Разрозненные обрывки сведений, почерпнутых из интернета и увиденных краем глаза телерепортажей, разом всплыли в памяти и сложились в наводящую тоску и ужас картину.
Этот день рождения станет последним днем на земле. Потом те же солдаты зароют ее в страшной черной яме, как Машку. И даже на могилку никто никогда не придет.
Вокруг нее началось какое-то движение и суета, смутно слышались голоса, пробивающиеся как будто издалека. Разум инстинктивно защищался, пытаясь отгородиться от невыносимо режущих слух звуков чужого языка.
Ее усадили на койку, потом почему-то помогли подняться, кажется, она куда-то шла.
Почувствовав край поднесенного к губам стакана, Аня послушно выпила воду с почти неразличимым лекарственным привкусом. Может, это казнь такая и ей дали яд?
Всерьез готовая вот-вот услышать выстрел (ее же привели на расстрел, да?) Аня все-таки осторожно открыла до сих пор плотно зажмуренные глаза. И тут же закашлялась. Глупо иногда так получается, в самые неудачные моменты, на уроке, например. И чем больше стараешься подавить кашель, тем сильнее щиплет горло и текут из глаз слезы.
Она сидела на неудобном стуле в кабинете, похожем на оживший кадр из старых фильмов. Выкрашенные бледно-зеленой краской стены, как в школьной столовой. Красный ковер на полу, содержащийся в аскетичном порядке рабочий стол - кроме нескольких аккуратно уложенных друг на друга белых папок и раритетного телефонного аппарата с дисковым набором, на нем не было ничего.
Встретившись взглядом с основоположником идей чучхе, портрет которого в массивной золотой раме висел на стене позади стола, Аня закашлялась еще сильнее.
- Не бойся. Еще пить хочешь?
Меньше всего она ожидала услышать когда-либо еще русскую речь, даже кашель моментально прошел. На хозяина кабинета (неловко получилось, не поздоровалась даже), Аня совсем не обратила внимания, зачарованно рассматривая портреты основателя КНДР и двух его потомков.
Что, в общем, неудивительно, ибо он сливался с окружающей обстановкой, совершенно не бросаясь в глаза.
Невысокий (как и все здесь, и еще на одно лицо, кстати, хотя и нехорошо так говорить), худощавый, в темном костюме, с коротко стриженными черными волосами.
Хотя нет, если приглядеться, этот местный начальник все-таки несколько выделялся из общего безликого ряда.
Был явно старше - волосы сильно тронуты сединой и лицо не такое гладкое, с заметными морщинами на лбу и в уголках глаз. И выражение лица гораздо более осмысленное, интерес и сочувствие к себе Аня увидела и почувствовала впервые.
- Здравствуйте! - поспешила она исправить оплошность.
Может, лучше встать? Невежливо как-то сидеть, и так поздороваться забыла.
- Сиди! - остановил ее мужчина. - Я могу тебе помочь, не бойся.
По-русски он говорил очень хорошо, только в чуть более быстром темпе, чем обычно принято.
- Я учился в СССР.
Получив ответ на невысказанный вопрос, Аня вздрогнула и отчего-то покраснела. Ее читают как раскрытую книгу и вряд ли особо интересную.
Расслабившись под понимающим и, казалось бы, преисполненным искреннего сочувствия и терпеливого внимания взглядом небольших раскосых темных глаз, Аня сначала путано и сбивчиво, дрожащим от волнения голосом, потом более уверенно рассказала свою историю.
И обреченно поняла, что в такой бред поверить невозможно. Сейчас КГБ-шник (Аня мысленно решила обозначить собеседника так) рассердится, что ему пытаются впарить какую-то лажу. Точно решит, что она над ним издевается, уже вот-вот.
Вызовет молчаливых и одинаковых, как трое из ларца, солдат, и ее таки поставят к стенке. Или переоденут в смирительную рубашку и навсегда запрут в местной психушке. Сразу и не скажешь, что хуже.
Глаза опять начали наполняться соленой влагой, Аня по-детски шмыгнула носом и замолчала.
Но мужчина и не думал сердиться и, казалось, даже не удивился. Только на минуту прикрыл глаза и чуть откинулся назад, как будто что-то обдумывая.
Решает, расстрелять меня или повесить.
Совершенно серьезно подумала дрожащая как осиновый лист Аня.
- Аня, - с ударением на последний слог наконец сказал особист, - лучше никому этого больше не рассказывать, понимаешь? Никогда, - с ласково-снисходительной интонацией, с какой обычно разговаривают с маленькими детьми, продолжил он.
