— Святой. — Лает он. — Это значит гребаный святой. — Ирландский ублюдок засовывает пальцы в рану на шее Томмазо, растягивая ее, пока не сочится кровь. Черт, эта сука и впрямь не в себе. Иначе почему ему нравится трахаться с мертвым телом? — Но ведь с тобой не обращались как со святым? Нет, твой отец обращался с тобой хуже, чем с крысой.
С меня хватит этого дерьма.
Я хватаю его за шею и заставляю встать на ноги. Риан сильнее и старше, но я могу справиться с ним.
Я поворачиваю его к себе, не ослабляя хватки, пока мы не оказываемся лицом к лицу.
— Я не знаю, о чем ты говоришь, и, честно говоря, мне плевать. — Я крепче сжимаю его шею, пока не зажимаю дыхательные пути, но больной ублюдок не реагирует. — А теперь убирайся к черту. У меня есть дела.
— Ты мой должник, парень, ты прикончил эту сучку раньше, чем я успел.
— Что у тебя за претензии к нему? Какого хрена ты хочешь с ним покончить?
— Он забрал мой мир. — Он говорит, рассеянно глядя на кровь на полу.
— Что ты имеешь в виду?
— Мою маму.
Черт.
— Послушай, он отнял у меня и моих сестер мою мать, и покончить с ним было моим правом.
— Нет, ты меня не понял. — Он делает шаг вперед и занимает все мое пространство. — Наталия была нашим миром, а твой отец уничтожил ее до неузнаваемости.
Ни хрена себе.
— Чушь собачья. — Не может быть, чтобы то, на что он намекает, было правдой. Я бы знал, верно?
Он бросает на меня суровый взгляд, но что-то в его глазах говорит мне, что он не играет в игры.
Честность.
«Твоя мать была шлюхой, я оказал тебе услугу». — Внезапно слова Томмазо поразили меня. Я всегда думал, что он просто больной, жестокий, параноидальный сукин сын и поэтому говорил о маме всякие гадости.
Мне и в голову не приходило, что его слова могли оказаться правдой.
Черт.
— Я вижу по твоему лицу тупой сучки, что в глубине души в моих словах есть правда. — Риан делает движение, чтобы достать что-то из кармана. Пистолет? Он хочет, чтобы я заплатил за грехи моего отца против него?
Черт, ничего не понятно.
Но я все равно поднимаю голову и смотрю ему в лицо.
Я никогда не боялся умереть. Пару раз я уже был близок к этому, и я приветствую это с распростертыми объятиями.
Он достает не пистолет, а старый смятый лист бумаги.
Письмо.
Он протягивает его мне, но я не беру. Я просто продолжаю рассматривать его, прекрасно зная, от кого оно.
Она посылала мне письма, написанные от руки на той самой бумаге. Она брызгалась своими духами и подносила их под мою дверь каждый раз, когда Томмазо запирал меня внутри за «плохое поведение».
