Я думала о том дне, когда Бранимир чуть не убил меня. Тогда еще любила его, теперь — нет. И поняла, что не прощу никогда. Я бежала, глотая прохладный весенний воздух. И задыхалась, но мне уже было все равно. Я знала, что жить остается считанные минуты, и в тот момент была почти счастлива.
Я все-таки победила в бою его — Бранимира.
Но при этом почему-то потеряла смысл жизни.
Непростительно отдалилась от своего Шаолиня. «Ты никогда не станешь бойцом», — эти слова подстегивали меня, и я бежала, когда уже не оставалось сил.
— Теперь все наконец-то закончится, — сказала я и перелезла через перила, — еще шаг, и все закончится. И не нужен больше никакой Шаолинь.
Краснокрестецк открылся мне. С той полнотой и любовью, с которой открывался лишь избранным. А мне все казалось мало. Даже на собственной свадьбе я сидела как в воду опущенная, потому что хотела одного — познать его. Увидеть потайное дно этого загадочного города, который я мысленно сравнивала с погибшей на дне водохранилища Татурой. Запрещенные и желанные. Загадочные и прекрасные. Сталкеры восхищались, сталкеры мечтали о них, но лишь я слышала зов Татуры, и я стала частью Краснокрестецка.
Утром после свадьбы, почти сразу после завтрака, я потянула мужа гулять и фотографировать. Френд посопротивлялся только для вида. Ему и самому не терпелось мне все показать. Я сразу обратила внимание, что воздух какой-то особенный. Город буквально благоухал.
— Почему здесь так легко дышится?
— Потому что деревьев много и мало машин, понимаешь? Да сама посмотри! — ответил Френд.
И действительно, прямо в асфальте посредине дороги росла сосна.
— Город стоили немцы, и они бережно отнеслись к природе, — пояснил муж, — а какие у нас озера и леса, какой прекрасный вид открывается на реку. Краснокрестецк — самый прекрасный город на земле!
— Да, он удивительный.
Это был место, застывшее во времени. Где-то в семидесятых годах двадцатого века. С этого времени новых зданий не строилось. Впрочем, и население увеличивалось медленно. Почему-то в благополучном Краснокрестецке люди не спешили заводить детей, а если и делали это, то не более одного.
Я еще раз осмотрелась, стремясь разглядеть нечто особенное. Казарменная чистота на улицах. Все здания — старые, но аккуратно отремонтированные. Дороги тоже радовали отсутствием дыр и колдобин. Мирно играла парочка малышей в песочнице, изредка прогуливались с колясками молодые мамы, сидя на лавочке, негромко беседовали пенсионеры, а ведь в двух шагах от них производилось страшнейшее ядерное оружие. Способное двадцать раз погубить Землю! И химическое, грозившее онкологией и ранней смертью. Но до этого никому не было дела.
Я продолжала фотографировать все подряд, наслаждаясь своим триумфом. Смущало лишь странное ощущение нереальности происходящего. Как будто мне приснилась и собственная свадьба, и пропускной пункт, да и сам Краснокрестецк. Как будто я уснула в заброшенном доме, чего категорически нельзя делать. И теперь не могу очнуться…
— Тебе здесь точно нравится? — внезапно спросил Френд.
— Да, я в восторге. Мне так все интересно. А сколько еще всего надо посмотреть!
— Тогда радуйся: где-то месяц ты не сможешь отсюда уехать. Считай, что живешь на коротком поводке.
— Не смешно.
— Я и не думал шутить, дорогая жена. Даже если мы сегодня пойдем подавать документы, то пропуск будет готов не раньше месяца.
— И что мне теперь делать?
— Наслаждаться медовым месяцем и своим триумфом. Ты в Краснокрестецке, детка!
Я открыла рот, чтобы возмутиться. Подумать только, мою свободу ограничивают!
Но не успела ничего сказать, потому что из громкоговорителя раздался странный механический голос:
— Уважаемые жители! Уровень радиации выше допустимой нормы. Существует опасность заражения. Просим вас укрыться в своих домах, тщательно закройте окна и двери!
Если бы я в тот момент посмотрела по сторонам, то увидела, что бабушки с невозмутимым видом уводят детей в дом, что прохожие не прибавили шагу, что паники нет…
Но я просто закричала. И побежала прочь из этого жуткого города. Как мне казалось, в верном направлении — к забору с колючей проволокой.
Френд — за мной. Вскоре он схватил меня в охапку.
— Иней, возьми себя в руки.
Я билась, как рыбка, в его железных объятьях.
— Отпусти, хочу жить, жить, жить…
— Дай мне руку, Иней.
— Отпусти…
— Просто поверь и дай руку!
— Нет! Никогда!
— Поверь мне. Я выведу тебя, сама ты заблудишься. Иней, девочка моя…
Френд внезапно отступил и подал мне ладонь.
Я молчала. И вдруг поняла, как бесконечно важен этот жест в минуту страшной опасности.
И почувствовала одно: больше я не была одинокой… Я крепко пожала протянутую дружескую руку.
Уже дома Илья объяснил мне, что такая тревога для Краснокрестецка — не редкость:
— На самом деле ничего страшного. Уже к вечеру радиационный фон нормализуют. Не волнуйся, давай-ка я тебе красного вина налью, маленькая…
— Я очень испугалась…
— Почему же? Боишься смерти?
— Больше всего на свете.
— Она тебя не возьмет, пока я буду рядом.
