Каждое утро, погуляв с Бенни, Таш уходила в кабинет и закрывала за собой дверь. Она садилась за компьютер и порой просиживала так целый день до следующей прогулки с собакой. Она не могла понять, что ее тяготило. Идеальный жених, отзывчивая свекровь, шикарный дом, полный заботливого персонала. Она даже доверила одному из помощников прогулки с Бенни, если сама не вписывалась в режим. Когда папа прилетел к ним на выходные, ей показалось, что дом вновь наполнился счастьем, но спустя пару дней после его отъезда она снова заперлась в своем кабинете. Она работала как одержимая, невзирая на время и часовые пояса, въедливо проверяя работу разработчиков, агентов, моделей, а иногда и клиентов.
Тишину дня нарушил звонок из Лондона.
– Привет, Томас, – Таш вытащила ноги из воды и поставила их на бортик.
– Привет… Лулу умирает.
Ей показалось, она ослышалась.
– Как умирает? Это шутка такая?
– Нет, – он был совершенно серьезен, – все это время она нас дурачила, а на самом деле… – он запнулся, – у нее метастазы… почти везде… – он заплакал.
– Как метастазы?! Она же вылечилась! Ты что-то напутал…
– Она сегодня призналась мне, когда мы шли мимо хосписа, – его голос срывался, – какая-то девушка с ней поздоровалась… оказывается, Лулу туда ходит… раз в неделю.
– Я прилечу. Сегодня же. Успокойся. Мы что-нибудь придумаем!
Томас, молча, отворил ей дверь. В квартире было тихо. Лулу лежала на диване, глядя в потолок.
– Зачем вы устроили всю эту истерику? – взгляд Лулу прилип к потолку. – Это моя жизнь, что хочу, то с ней и делаю…
Таш не дала ей закончить.
– Да, это твоя жизнь, но ты ранишь людей вокруг, вводя их в заблуждение, ты должна была сказать нам правду, возможно, некоторые вещи мы бы делали по-другому. – Таш присела к ней на диван и поцеловала в щеку.
– Например? – Лулу повернула к ней голову. – Ты бы не стала делать платформу? Или ты, Томас, ты не был со мной, если бы знал, что я умираю?
– Не смей так говорить. Я просто как-то бы подготовился… – Томас запнулся.
– К чему подготовился? к моей смерти? – Лулу села. – Да научитесь же вы произносить это слово! Cмерть, смерть, смерть… Я к нему привыкла, – она задумчиво улыбнулась. – Все это время я раз в неделю ходила в хоспис. Записалась туда волонтером и три часа в неделю работала там с такими же, как и я. И как бы вы ни хотели – вы бы не смогли дать мне то, что я получила там. Ты начинаешь смотреть на жизнь под другим углом… – она взяла Таш за руку, – если ты хочешь понять меня, пойдем завтра вместе.
– Хорошо, – глотая слезы, кивнула Таш.
Ее разбудил щебет птиц за окном. Последние августовские дни принесли в Лондон невиданную жару. Полночи она боролась с кондиционером, настраивая его то теплее, то холоднее, но потом все же открыла окно, впустив в комнату ночную прохладу.
Она долго не могла уснуть, вспоминая вчерашний разговор с Лулу. Она отвыкла спать одна. Филипп остался в Сен-Тропе. Ей показалось, что Лулу выглядела спокойной и умиротворенной. Она долго пыталась поставить себя на ее место и представить, что бы делала она, окажись она на месте Лулу, но картинка никак не складывалась. Лишь под утро отчаявшись, она бросила эту затею и заснула коротким и беспокойным сном.
Утром она приняла душ и спустилась в гостиную. Всего через несколько лет за этим самым столом будут орать дети, требуя перед школой намазать им булочку джемом. Филипп постоянно твердил про детей. Она смотрела на пустой стол и не могла уловить то странное чувство, которое мелькнуло у нее при этой мысли.
Лулу ждала ее на Эксмур-стрит. К удивлению Таш, хоспис совсем не походил на больницу, а скорее напоминал арт-центр. Глядя на рисунки, развешанные по стенам, она вспомнила папин детский кружок. Она шагала по желто–оранжевому паркету. Папа учил ее, что оранжевый и синий – комплиментарные цвета. Мебель вокруг была синей. Они усиливали друг друга, но при их смешивании цвет получался нейтральный серый. А еще оранжевый был цветом солнца и радости, синий символизировал небо и вечность. Она смотрела на проходивших мимо пациентов и думала, а знают ли они значения этих цветов. Ей захотелось плакать. Но она сдержала себя.
Лулу повела ее на второй этаж поздороваться с восьмилетней Кристиной. Таш знала, что такое смерть, с детства. Мама умерла в одночасье, ее сердце вдруг перестало биться. Вот так решило, что хватит ему, натрудилось. Но Таш не имела представления, что такое ожидание смерти. Когда ты знаешь, сколько тебе осталось. Она смотрела в улыбающиеся глаза девчушки на последней стадии рака крови. В ее полные жизни и счастья глаза. И вдруг ей стало невыносимо стыдно. Стыдно за то, что она здорова. За то, что успешна, любима, стыдно за то, что жива. Она тихонько поднялась со стула и выскочила из комнаты.
Она бежала по коридору. Лишь спустившись по лестнице вниз, она остановилась, чтобы отдышаться. Вдох… выдох… вдох… выдох.... Навстречу ей двигались люди, но она все еще стыдилась поднять глаза. Краем уха она уловила пару реплик из разговора идущих вблизи людей. Обсуждали финансы. Таш прошмыгнула мимо и поспешила по направлению к выходу.
– Таш!