По делу обсудили, подачу материала в информационной сети, цену, сроки. Фаддей был не глуп, цену своей работы знал, о компании Вяземского наслышан. Машу в бизнесе он считал юной, балованной дурочкой которой папа оплатил очередную дорогую игрушку. Шестнадцатилетняя Маша, до этой встречи получившая развернутую консультацию в финотделе компании, упорно и аккуратно резала непомерные претензии блогера. Двадцатипятилетний Фаддей сопротивлялся, но силы его быстро иссякли, он сдался на условия победителя с уважением глядя на юную акулу бизнеса, девушку он в ней больше не видел.
— А теперь обсудим новый роман Александра Сергеевича Пушкина, — предложила Вяземская, — думаю пора его готовить к раскрутке,
— Нашли новую рукопись? — оживился Фаддей, — Не слышал, я …
Но Маша его прервала,
— Роман пишется сейчас, вот автор, — рукой Маша показала на Пушкина,
— Я вас вспомнил, мы ранее встречались на аварии, — мрачно сказал Фаддей, — с вами тогда была очень красивая девушка, которая ругалась на латыни,
— Вам не стыдно? — обращаясь к Пушкину после небольшой паузы опять заговорил Фаддей, который на своих информационных ресурсах употреблял матерные и сленговые выражения. И вполне успешно зарабатывал на рекламе финансовых услуг сомнительного качества.
Пушкин надменно промолчал, спорить с этим смердом, он считал ниже своего поэтического достоинства. Бить, да! Скальпировать, да! Спорить, нет!
— Госпожа Вяземская, — холодно, сдержано обратился к Маше, Фаддей, — я с вами работать отказываюсь, ищите другую мразь,
— В чем дело? — искренне удивилась Маша, — Может объясните?
— Хорошо, — тихо сказал Фаддей, — вы конечно этого никогда не поймете, но я попробую. Моя бабушка была учителем русского языка и литературы, родители зарабатывали деньги в другой стране и до семи лет я жил с ней. Она мне на ночь читала сказки Пушкина, я засыпал под его строки. Она мне рассказывала, как ее мама зимой сорок первого года в блокаду, читала ей его стихи — сказки и не сожгла в буржуйке его книги. Мама моей бабушки умерла от голода в блокаду, бабушку эвакуировали. Когда она вернулась в Ленинград[4] в свою квартиру, то на полках книжного шкафа ее встретили книги Пушкина. Эти книги, изданные при жизни поэта она завещала мне, я их храню, а потом передам своим детям. А сам я еще участь в университете на первые заработанные деньги купил полное собрание сочинений Пушкина в 16 томах.[5]
Фаддей сглотнул, судорожно дернулся кадык и дальше тихо с отчаянием он продолжил говорить:
— Ну должно же у каждого из нас оставаться хоть что-то святое, а вы, — обратился он к Пушкину, — небось ради пиара и бабок[6] пишите порнографию, как шулер вкладываете краплёные карты в факты из его жизни, мараете память поэта и его близких. Жаль, что сейчас нет дуэлей, а то я бы поставил бы вас к барьеру и с удовольствием прострелил вашу башку,
— А вы умеете стрелять? — удивленно с легким пренебрежением глядя на блогера, спросила Маша,
— Я мастер спорта по стрельбе из малокалиберного пистолета, еженедельно в тире тренируюсь, фехтовать на саблях тоже умею, — ответил девушке Фаддей и злобно улыбнувшись, как прицеливаясь глядя Александру Сергеевичу в глаза бросил:
— Как говорят у нас в Питере: Всей своей жизнью Александр Сергеевич Пушкин учит нас тому, что в России талантливому человеку сначала надо научиться стрелять,
— Если вы прочитав мой роман уведите в нем глумление над поэтом и повторите свой вызов, то я готов встать к барьеру, — спокойно ответил Пушкин.
Блоггер пристально вгляделся в собеседника, вспомнил портрет Кипренского копия которого обработанная нейросетью висела у него дома. На копии поэт был в одежде с прической третьего тысячелетия. А сейчас человек с копии портрета смотрел на него и добавил:
— Стреляться будем на десяти шагах,
— Договорились, — нервно буркнул Фаддей и ушел.
Через день Мария Петровна Вяземская прочитал в сети пост Фаддея:
Время поэтов. Золотой век русской поэзии. Серебряный век русской поэзии. Тогда поэт был совестью народа, по крайней мере образованного. С ним считались, ему завидовали, его уважали и легко прощали такие мелкие недостатки как: пьянство; любострастие; дуэли или банальный мордобой и кучу любых долгов кроме карточных. Чем это время закончилось, все знают: сошла на Русь сияющая как фея революция; пошло обновление общества; захотелось социальной справедливости. Но только справедливость была совсем не такая, как о ней мечтали поэты в тиши дворянских усадьб или о чем вслух они надрывно читали в кабаках. Пылают усадьбы, горят в них библиотеки, в небывалом ожесточении режут друг друга венцы творений и цари природы и всё бегут и бегут поэты, подыхать от тоски в эмиграции или получать усиленный паек от новых устроителей общества.
А совесть поэта? Да какая там совесть если жрать охота! К тому же совестью и честью стала партия устроителей. А если уж ты куснул от её пайка и тебя не стошнило, то какой ты поэт? Какая из тебя совесть народа? Встать в строй рифмоплет! Смирно! Равнение налево!