Нѣтъ! Пусть каждый остается среди своихъ. Онъ сынъ своего народа и живетъ въ добровольномъ одиночествѣ среди бѣлыхъ. Противъ симпатій и антипатій, коренящихся въ крови, ничего не подѣлаешь. Брахма, это воплощеніе божественной мудрости, раздѣлилъ людей на касты.
– Но, Бога ради, другъ мой Кхіамуллъ! Мнѣ кажется, дѣвушка въ родѣ той, на которую я тебѣ указываю, вовсе не достойна презрѣнія…
Индусъ снова разсмѣялся надъ его невѣжествомъ. Каждый народъ имѣетъ свои вкусы и свое обоняніе. Такъ какъ онъ считаетъ Агирре хорошимъ человѣкомъ, то онъ позволитъ себѣ открыть ему страшную тайну.
Пусть онъ посмотритъ на бѣлыхъ, на европейцевъ, гордящихся своей чистотой и своими банями? Всѣ они нечистые, и имъ присущъ запахъ, котораго они никогда ничѣмъ не уничтожатъ. Онъ, сынъ страны лотосовъ и священнаго ила, долженъ дѣлать надъ собой усилія, чтобы выносить ихъ прикосновеніе.
Отъ нихъ отъ всѣхъ пахнетъ – сырымъ мясомъ.
Былъ зимній вечеръ. Небо было покрыто тучами. Было пасмурно, но не холодно. Луна и испанецъ шли медленнымъ шагомъ по дорогѣ, ведущей къ Punta de Europa, къ крайнему пункту гибралтарскаго полуострова.
Они оставили позади себя Аламеду и берега Арсенала, пройдя между тѣнистыми садами и красноватыми виллами, населенными морскими и сухопутными офицерами, огромными госпиталями, похожими на цѣлое мѣстечко и казармами, напоминавшими монастыри, съ многочисленными галлереями, гдѣ бѣгали кучи дѣтей или мыли бѣлье и посуду солдатскія женщины, эти смѣлыя скиталицы по свѣту, сегодня находившіяся при гарнизонѣ въ Индіи, а завтра въ Канадѣ.
Облачное небо скрывало берегъ Африки, такъ что проливъ имѣлъ видъ безграничнаго моря. Напротивъ влюбленной парочки простирались темныя воды бухты и въ сумеркахъ слабо вырисовывались черныя очертанія мыса Тарифа, словно сказочный носорогъ, на мордѣ котораго вмѣсто рога поднимался маякъ.
Сквозь сѣроватыя тучи проникалъ робкій лучъ солнца, треугольникъ тусклаго свѣта, похожій на излученіе волшебнаго фонаря, рисовавшій на темной поверхности моря большое блѣдно-золотое пятно. Въ серединѣ этого круга блѣднаго свѣта скользилъ, какъ умирающій лебедь, бѣлый мазокъ парусмой лодки.
Оба молодыхъ человѣка едва отдавали себѣ отчетъ въ томъ, что ихъ окружало.
Они шли погруженные въ свой эгоизмъ влюбленныхъ. Вся ихъ жизнь сосредоточивалась во взглядѣ или легкомъ касаніи тѣлъ, которыя на ходу встрѣчались. Изъ всей жизни природы для нихъ существовалъ только гаснущій вечерній свѣтъ, позволявшій имъ видѣть другъ друга, и тепловатый вѣтеръ, шептавшійся въ кактусахъ и пальмахъ, казалось, служившій музыкальнымъ аккомпаниментомъ къ ихъ словамъ.
Въ правомъ ухѣ звенѣлъ шумъ далекаго рева: – то море билось о скалы. Съ лѣвой стороны слышался, словно тихая пастушья свирѣль, шопотъ сосенъ, нарушаемый время отъ времени грохотомъ повозокъ, двигавшихся по горнымъ дорогамъ въ сопровожденіи роты солдатъ съ засученными рукавами и въ рубашкахъ.
Оба молодыхъ человѣка глядѣли другъ на друга съ нѣжностью, улыбались автоматично, какъ улыбаются влюбленные, и всетаки были исполнены грусти, той сладкой грусти, которая таитъ въ себѣ особое сладострастное чувство. Co свойственной ея расѣ положительностью Луна глядѣла въ будущее, между тѣмъ какъ Агирре довольствовался настоящимъ моментомъ, не думая о томъ, чѣмъ кончится эта любовь.
Къ чему разстраивать себя воображаемыми препятствіями!
– Я не похожъ на тебя, Луна! Я вѣрю въ нашу судьбу. Мы женимся, объѣздимъ весь свѣтъ. He безпокойся! Вспомни, какъ я познакомился съ тобой. Былъ праздникъ Кущей. Ты ѣла, стоя, какъ цыгане, скитающіеся по свѣту и послѣ послѣдняго глотка возобновляющіе свой путь. Ты принадлежишь къ народу, который велъ бродячій образъ жизни и теперь еще скитается по землѣ. Я прибылъ вовремя. Мы уѣдемъ вмѣстѣ. По своей профессіи я самъ бродяга. Всегда мы будемъ вмѣстѣ. Во всѣхъ странахъ, каковы бы онѣ ни были, мы можемъ быть счастливы. И съ собой мы увеземъ, горячо любя другъ друга, весну и радость жизни.
Очарованная его страстными словами, Луна тѣмъ не менѣе сдѣлала печальное лицо.
– Дитя! – пробормотала она съ андалузскимъ акцентомъ. – Сколько сладкой лжи! Но вѣдь это всетаки ложь! Какъ можемъ мы обвѣнчаться? Какъ все это устроится? Или ты примешь мою вѣру?
Агирре остановился отъ удивленія и изумленными глазами посмотрѣлъ на Луну.
– Бога ради! Чтобы я сталъ евреемъ!
Онъ не былъ образцомъ вѣрующаго. Жизнь оиъ провелъ, не придавая особеннаго значенія религіи. Онъ зналъ, что на свѣтѣ существуютъ разныя вѣры, но въ его глазахъ католики были, безъ сомнѣнія, лучшими людьми. Къ тому же его могущественный дядя, подъ страхомъ гибели карьеры, совѣтовалъ ему не смѣяться надъ подобными темами.
