– Нѣтъ! Я не вижу въ этомъ необходимости. Но должно же быть средство выйти изъ зтого затруднительнаго положенія. Я еще не знаю, какое, но, несомнѣнно, оно должно существовать. Въ Парижѣ я зналъ очень видныхъ людей, женатыхъ на женщинахъ твоего народа. He можетъ быть, чтобы этого нельзя было устроить. Я убѣжденъ, все устроится. Да, вотъ идея! Завтра утромъ, если хочешь, я пойду къ великому раввину, «духовному вождю», какъ ты выражаешься. Онъ, кажется, добрый господинъ. Я видѣлъ его нѣсколько разъ на улицѣ. Кладезь премудрости, какъ утверждаютъ твои. Жаль, что онъ такой грязный и пахнетъ прогорклой святостью. He дѣлай такого лица! Впрочемъ это пустяки. Нужно только немного щелока, и все обойдется. Ну, не сердись. Этотъ добрый сеньоръ мнѣ очень симпатиченъ, съ его козлиной бѣлой бородкой и слабенькимъ голоскомъ, точно доносящимся изъ другого міра. Повторяю, я пойду къ нему и поговорю съ нимъ:
«Сеньоръ раввинъ! – скажу я ему. Я и Луна, мы любимъ другъ друга и хотимъ жениться, не такъ какъ женятся евреи, по договору и съ правомъ потомъ раскаяться, а на всю жизнь, во вѣки вѣковъ. Соедините насъ узами съ головы до пятъ. Никто ни на небѣ ни на землѣ не сможетъ насъ разъединить. Я не могу измѣнить своей религіи, ибо это было бы низостью, но клянусь вамъ, что при всей моей приверженности къ христіанству Луна будетъ пользоваться большимъ вниманіемъ, лаской и любовью, чѣмъ если я былъ бы Мафусаиломъ, царемъ Давидомъ, пророкомъ Аввакумомъ или кѣмъ-нибудь другимъ изъ тѣхъ хвастуновъ, о которыхъ говорится въ Священномъ Писаніи.
– Молчи, несчастныйі – прервала его еврейка съ суевѣрнымъ страхомъ, закрывая ему одной рукой ротъ, чтобы помѣшать дальше говорить. – Замкни свои уста, грѣшникъ!
– Хорошо, я замолчу, но я убѣжденъ, что какъ-нибудь это устроится. Или ты думаешь, что кто-нибудь сможетъ насъ разъединить послѣ такой искренней, такой долгой любви!
– Такой долгой любви! – повторила Луна, какъ эхо, вкладывая въ эти слова серьезное выраженіе.
Замолчавъ, Агирре, казалось, былъ поглощенъ очень трудными вычисленіями.
– По меньшей мѣрѣ мѣсяцъ прошелъ! – сказалъ онъ наконецъ, какъ бы удивляясь, сколько съ тѣхъ поръ прошло времени.
– Мѣсяцъ, нѣтъ! – возразила Луна. – Гораздо, гораздо больше!
Онъ снова погрузился въ размышленія.
– Вѣрно. Больше мѣсяца. Вмѣстѣ съ сегодняшнимъ тридцать восемь дней. И мы видимся каждый день. И съ каждымъ днемъ любимъ другъ друга все больше!
Оба шли молча, опустивъ головы, какъ будто поглощенные мыслью объ огромной продолжительности ихъ любви. Тридцать восемь дней!
Агирре вспомнилъ полученное вчера вечеромъ отъ дяди письмо, исполненное удивленія и негодованія. Уже два мѣсяда онъ находится въ Гибралтарѣ и не думаетъ отплыть! Что это у него за болѣзнь? Если онъ не желаетъ занять свое мѣсто, пусть возвращается въ Мадридъ. И невозможность настоящаго положенія, необходимость расторгнуть узы этой любви, постепенно овладѣвшей имъ, вдругь представились ему со всей ихъ настоятельностью и тяжестью.
Луна продолжала итти, склонивъ голову и шевеля пальцами одной руки, словно считая.
– Да, вѣрно! Тридцать восемь дней. Боже. мой! Какъ могъ ты такъ долго меня любить. Меня! Старуху!
И такъ какъ Агирре посмотрѣлъ на нее съ удивленіемъ, она меланхолически прибавила:
– Ты же знаешь… Я не скрываю отъ тебя… Мнѣ двадцать два года. Многія дѣвушки моего народа выходятъ замужъ четырнадцати лѣтъ!
Ея грусть была искренна. To была грусть восточной женщины, привыкшей видѣть молодость только въ половой зрѣлости, немедленно же находящей удовлетвореніе.
– Часто я не могу понять, какъ ты можешь меня любить. Я такъ горжусь тобой! Моикузины, чтобы позлить меня, стараются отыскать у тебя недостатки и не могутъ. He могутъ! Недавно ты проходилъ мимо моего дома, когда я стояла за ставнями съ Миріамъ, которая была моей кормилицей, съ еврейкой изъ Марокко, изъ тѣхъ, что носятъ платокъ на шеѣ и халатъ. «Посмотри, Миріамъ, – говорю я ей – какой красавецъ идетъ изъ нашихъ». – А Миріамъ покачала толовой. – «Еврей! Нѣтъ, ты говоришь не правду. Онъ идетъ выпрямившись, ступаетъ по землѣ твердой ногой, а наши ходятъ робко, согнувъ ноги, какъ будто хотятъ стать на колѣни. У него зубы, какъ у волка, а глаза, какъ кинжалы. Онъ не склоняетъ внизъ ни головы, ни взора!». Да, таковъ ты. Миріамъ нѳ ошиблась. Ты не похожъ на мужчинъ моей крови. Не то, чтобы они не были мужественны. Среди нихъ есть сильные, какъ Маккавеи. Массена, одинъ изъ генераловъ Наполеона, былъ еврей. Но преобладающимъ въ нихъ чувствомъ, подавляющимъ въ нихъ гнѣвъ, является все же смиреніе, покорность. Насъ такъ много преслѣдовали! Вы росли совсѣмъ въ другихъ условіяхъ.
Потомъ дѣвушка, казалось, раскаялась въ своихъ словахъ. Она плохая еврейка. Она едва вѣритъ въ свою религію и въ свой народъ. A синагогу она посѣщаетъ только въ дни чернаго поста и другіе большіе праздники, когда неудобно не итти.
