Вскоре Филипп пришел в себя, сел, несмотря на слабость от потери крови, в седло и вернулся к своим людям, безмолвно взиравшим на все это. Он попытался было спешиться без посторонней помощи, но силы изменили ему, и если бы Лимпиас не успел подхватить его обмякшее тело, оно грянулось бы оземь. Уже погружаясь во тьму беспамятства, Филипп слышал голоса солдат:
- Господи помилуй, губернатора убили!
- Слышите, ваша милость? - раздался над ухом еще чей-то шепот.- Совсем недавно они проклинали вас, а теперь дрожат за вашу жизнь. Что ты говоришь, Мефистофель? Да, этого я и боялся...
- Снимите с него камзол и рубаху,- распоряжался Диего де Монтес.Вскипятите воды! Ага,- приговаривал он, исследуя рану,- не так страшно, как кажется. Эй, Капта! Мне нужен индеец, который согласился бы умереть для спасения жизни его милости.
- Возьмите вон того,- показал касик на одного из носильщиков.- Вон стоит раб, который устал жить на свете.
По приказу Диего двое солдат связали несчастного, надели на него одежду Гуттена и посадили в седло. Когда Диего с копьем в руке приблизился к нему, он не выказал ни тревоги, ни страха, но лишь глухо застонал, когда стальной наконечник вонзился в его тело. Истекая кровью, он рухнул с коня и снова застонал.
- Прикончите его! Не могу смотреть, как он мучается,- приказал хирург, а когда воля его была исполнена, рассек грудь индейцу.
- А-а, теперь понимаю, как лечить дона Филиппа,- проговорил он, а потом ловко и умело промыл и зашил рану.- Отнесите его в гамак, пусть отдохнет.
К этому времени уже стемнело. Лютая боль терзала Филиппа. На черном небосклоне появилась луна - круглая и красная, луна доктора Фауста. Филиппу слышался какой-то шум, напоминавший отдаленный гром. Шум этот приближался, становясь все более внятным и грозным.
- Это барабаны,- озабоченно сказал Лимпиас,- не меньше тысячи.
Вельзер взбежал по склону, чтобы оттуда оглядеть окрестность. Боль делалась нестерпимой. Капта дал Филиппу глоток какого-то горького питья и вложил в рот несколько листочков неведомого растения:
- Пожуй, это кока, она унимает боль.
Грохот барабанов, предвещающих скорое приближение врага, вселял в души испанцев страх.
- Похоже, целое войско,- сказал Филипп. Вернувшийся Вельзер, переводя дух, доложил:
- Тысяч десять. Насколько можно было разглядеть при свете луны, они растянулись на целую лигу.
- Черт меня побери! - вскричал Лимпиас.
- Они совсем близко,- добавил Вельзер,- передовые не дальше полулиги от нас.
- Это и по грохоту слышно,- кивнул Диего де Монтес.
В ночи, наводя ужас, продолжали воинственно грохотать барабаны.
- Бежать, бежать немедля! - вскочил Лимпиас.
- А что делать с губернатором? - спросил капеллан.- Надо унести его.
Сквозь лямки гамака продели длинную крепкую жердь, и Гуттен поплыл по сельве на плечах носильщиков. Рокот барабанов следовал за ними неотступно.
- Догоняют! - закричал Лимпиас.- Живей! Прибавьте шагу!
То ли от горьковатого напитка, поднесенного ему Каптой, то ли от равномерного покачиванья гамака Филипп крепко задремал. Очнулся он уже посреди сельвы. Боль исчезла; барабанов было не слышно, но смолкли и голоса его товарищей. Где-то впереди журчала река, в лицо пахнуло сыростью. Носильщики сделали еще три шага, и Филипп понял, что его опускают на дно челнока. Зазвенел женский смех, кто-то осторожно приподнял Филиппу голову и влил в рот глоток того самого снадобья, которое давал ему Капта.
Он находился в городе с серебряными мостовыми, с прямыми и широкими, как в Санто-Доминго, улицами. Золотое солнце сияло посреди огромной площади, по которой шли женщины - одни только женщины. Иные вели за собой маленьких верблюдов, называемых в здешних краях ламами. Все были обнажены, и лишь правая грудь у каждой была прикрыта золотой изогнутой пластинкой. Из колчанов выглядывали рубиновые острия стрел, и Филипп понял, что попал в страну амазонок.
- Добро пожаловать к нам, великий белый вождь! - приветствовала его высокая женщина. Кожа у нее была иссиня-черная, глаза зеленые, как у герцогини Медина-Сидонии, тело, мягкими изгибами напоминавшее гитару,- как у девицы из Кордовы, голос - как у Каталины де Миранда, высокие монгольские скулы и стройный рост - как у Берты Гольденфинген и жены дровосека.
