Должно быть, к вечеру даже стены училища уставали от звуков. Словоохотливый старый швейцар давно сидел молча, свесив голову. А в классах все еще везде шли занятия, из-за плотно прикрытых дверей доносилось приглушенное пение, пиликанье скрипки, виолончельные пассажи, переборы баяна. Классов не хватало. И Ильза Генриховна занималась сегодня прямо в концертном зале, где на невысоких подмостках за желтым бархатным занавесом стоял инструмент. Заниматься сольфеджио в большом помещении даже лучше, а с подающими надежду учениками она всегда сама проходит сольфеджио. Однако сегодня Зойка была какая-то вялая, несобранная. Сколько раз Ильза Генриховна прерывала ученицу, стуча пальцем по клавише: Зойка сегодня определенно детонировала. Она рассеянно смотрела поверх головы педагога в пустую темную кулису и не особенно старательно тянула все эти «ми», «соль», «фа». Ох, не до занятий ей сегодня! Когда уж кончится урок! Хоть бы с Ильзой Генриховной, что ли, посоветоваться...
Не лучше было настроение и самой преподавательницы. Все еще не дождавшись ни благоприятных известий из Москвы, ни самого мужа, она теперь проклинала в душе тот день и час, когда он сообщил о возможности переезда. Устроил бы сначала все как следует, а потом бы говорил. Хороша и она сама: раззвонила по всему городу о предстоящем переезде, о передаче Архиповой учеников, даже о распродаже части мебели. Как теперь смотреть в глаза людям? Нет, довольно! Сегодня же надо позвонить Яну.
Когда Зойка в заключение урока неожиданно с чувством и пониманием спела песню Леля из «Снегурочки», Ильза Генриховна растрогалась и сказала искренне:
— Хорошо, девочка, только над верхами надо еще работать. Верха, милая, верха! А как у тебя с квартирой? По-прежнему у брата?
Вопрос кольнул Зойку в самое больное место. Да, она собиралась съехать от брата, собиралась переменить жизнь. Проклятая болезнь Вадима встала на ее пути. Видно, судьбу не обойдешь ни справа, ни слева.
— Он ушел, — глухо сказала Зойка.
Ильза Генриховна зябко передернула плечами. Было холодно даже в кофте ручной вязки, на которую ушло целых девять мотков отличной зеленой пряжи.
— Разве? — сказала она довольно равнодушно. Но тут же подумала, какие последствия может иметь эта новость для ее дочери и, спохватившись, участливо добавила: — Как же это получилось, дорогая? Ведь все кажется было хорошо и ладно?
— Он не может жениться. Он болен, — с трудом выговорила Зойка.
— А что такое? — Глаза Ильзы были как два чистых прозрачных турмалина, совсем такие, как в ее сережках.
— Разве вы не знаете?
— Нет.
— У него рак. Это тайна, вы понимаете...
— О да, да, конечно. Все-таки не верю. Такой цветущий, молодой и рак! Немыслимо!
Женщины помолчали.
— Что поделывает Дина? — спросила Зойка.
— В Москву собирается.
— А вы?
— Задерживаемся пока. Дела надо сдавать, наладить обмен квартирами, то да се... А у тебя какие планы?
— Не знаю сама... не знаю... — Зойка помолчала, покусывая губы, не выдержала и заплакала.
Ильза Генриховна положила руку на вздрагивающие плечи девушки:
— Я бы на твоем месте не отступалась. Мало ли что иногда говорят врачи. Они могут и ошибиться. А он оценит и полюбит на всю жизнь.
Но смысл слов не доходил до сознания Зойки. «Когда нас положат в землю — цветы будут грустить на наших могилках», — внезапно без всякой связи подумала она и вспомнила родную Журавлинку, сплошь затканную к концу лета желтыми кувшинками. В Журавлинке похоронено ее детство. А дальше что? Что дальше?..
Когда наконец девушка подняла голову, Ильзы Генриховны в зале не было. Зойка вздохнула, спустилась тихонько с подмостков и медленно побрела к гардеробу.
Домой идти не хотелось. Вадима там нет. Фенька жалуется на брата Ивана, да племяшки пищат на разные голоса. Куда же идти?
Зойка бесцельно побрела по пустынной улочке, осененной тонкими прямыми ветвями тополей. Сквозь них, как сквозь сито, сыпалась колючая снежная крупка. Поземка с лету хватала, несла ее по улице, и в качающемся свете фонарей казалось, что скованная стужей земля дымится.
Зойка опять думала о Вадиме. Может, действительно что-нибудь соврал Лебедь насчет его болезни? Ведь она ни разу не слышала об этом от профессора. А зачем Игорю врать, наговаривать? Разве они враги? Вместе росли в детском доме, у обоих невинно пострадали родители... Ах, если бы спасти Вадима, заменить испорченную кровь. Ей-богу, она бы дала свою кровь с радостью. Зойка не могла примириться с мыслью, что человек, который один протянул ей руку помощи, должен уйти из жизни.
А другие только ломали и раскрадывали ее душу. Сколько горя принес ей, например, этот Лебедь... А может, надоест ему шастать по девкам, может, все-таки он женится на ней? Была же она ему нужна почти два года. Сколько вечеров простаивала, ожидая у ворот его дома или напротив в булочной. Потом отмывала пьяного, отстирывала, таскала в чистку костюмы.
А что получила взамен? Распутные гулянки? «Нет, не надо мне Лебедя! — с неожиданной решимостью и злобой подумала она. — Ни гулянок этих, ни женитьбы. Ничего от него не надо. Хватит».
