Зазвонил телефон, Вика взяла трубку. Отвечая, она невидящими глазами смотрела на Бабасьева, и Сырцов невольно стал следить за ними. Они ведь по-настоящему любят друг друга, ей-богу. И надежные его друзья. Вот и ладно, а он поедет в Москву, будет добиваться утверждения проекта. Будут удобрения, будет много хлеба, и завозить его не придется. А сам? А что сам? Ну и пусть, будь что будет! Это уже никого не касается. Главное — выстоять до конца, Сырцов, не струсить. И потом, дьявол возьми, чего ты в самом деле расхныкался? Стало быть, ехать, что ли?
— ...а еще кто? И Мишка? А отпроситься нельзя? Подменить тоже? Вот досада! Но пойдем все равно, раз надо. Кто пойдет со мной? — Вика прикрыла ладонью микрофон и, перегнувшись через стол, спросила Бабасьева шепотом: — Пойдешь со мной на облаву?
— На какую облаву? — опешил тот.
— Ну, с нашими ребятами, с дружиной, одним словом! — девушка нетерпеливо стискивала трубку.
— Спрашиваешь! Конечно, пойду.
Вика кивнула, бросила на него откровенно влюбленный взгляд и, выпрямляясь, заговорила в трубку:
— Со мной пойдет один геолог, мой близкий друг... Что? — Не спуская с Бабасьева смеющихся глаз, девушка продолжала: — Вторая всесоюзная категория по боксу. Ага! Первая перчатка в экспедиции. Ага!
— Что ты там сочиняешь! — Бабасьев сделал страшные глаза.
— К тому же очень скромный, — продолжала Вика. — Пошлет в нокдаун и даже фамилии не спросит... Договорились, значит? Добре... Ровно в полночь в штабе дружины. Есть, товарищ начальник!
Положив трубку, Вика вытерла малюсеньким кружевным платком лоб и откинулась на спинку стула. Мужчины молча ждали.
— Вообще интересно, — сказала она, — по сведениям штаба дружины, сегодня после полуночи состоится одно собраньице. А наши засекли место и время. Можно голубчиков накрыть с поличным.
— Что все это означает, конечно, если не военная тайна? — спросил Вадим.
— Чушь какая-то. Вроде бы невинная пирушка, выпивка там, танцы. — Вика замялась, закончила нехотя: — Словом, посмотреть надо.
— Ничего, ладно, посмотрим. Я тоже кое-что слышал. Нужно будет, проучим как следует, — пообещал Бабасьев.
— Жаль, не будет с нами Михаила с Оськой, — оба в ночной смене, — сожалеюще сказала Вика.
— А комсомол как же на все это смотрит? — полушутливо спросил Вадим.
— Старается комсомол, — поняв, что вопрос задан серьезно, и словно бы оправдываясь, сказала Вика, — воспитываем как можем, как умеем. Впрочем... — она запнулась и продолжала уже менее уверенно: — Впрочем, как видно, мало всего того, что умеем. Разве допустимо, например, что в праздники закрыты у нас библиотеки, музеи, корты, даже стадионы! Почему в будни закрыты школьные спортзалы? Ведь к нам, в комсомол, приходят уже со сложившимися характерами. Можно отполировать статуэтку человека, а если отлит чертик с хвостиком? Черт только и получится, только полированный.
— А выход какой? — спросил Бабасьев. — Тут ведь лекциями одними не отделаешься.
— То-то и оно, что не отделаешься, — Вика вздохнула. — Вы пойдете с нами обедать, Вадим Аркадьевич?
— Ладно. Потом в агентство за билетом, может, еще на завтрашний ТУ успею, — сказал Вадим, поднимаясь. — А вечером, если не возражаете, и поужинаем вместе и чертей ловить отправимся.
— И вы с нами?
— А почему бы нет?
— Вот хорошо! Я бы вас расцеловала, если бы не этот кавказец.
— А чего особенного? — буркнул Бабасьев, усмехаясь. — Ведь Вадиму не придется ради этого становиться на стул.
Вадим съездил за пожитками, в агентстве Аэрофлота купил билет, сразу сдал там свой багаж и в ожидании вечера пошел бродить по горбатым улицам Каргинска. Он мало тут жил, только наездами, и нет ни родного дома, ни даже скамьи в парке с вырезанными перочинным ножом корявыми вензелями. Словно ища что-то, он всматривался сейчас в очертания знакомых кварталов, в темные проемы окон, в залепленные снегом провисшие провода.
Проследил за быстрой стайкой воробьев, рассыпавшихся по голым веткам старого тополя. А вот синица-московка прыгает, цепляясь за шершавую кору. Ворона тяжело перелетела через крышу большого дома, уставленную телеантеннами, похожими на кладбищенские кресты.
У хлебного магазина, въехав прямо на тротуар, остановился автофургон, и румяные продавщицы в белых халатах, натянутых поверх телогреек, высыпали наружу и стали с хохотом спускать по деревянному желобу в витрине парной пшеничный хлеб. Вадим остановился и долго наблюдал. Второй раз сегодня он думал о хлебе.
Белые халаты продавщиц напомнили ему больницу, Зойку. Он резко двинулся вперед. Когда вчера забирал у нее свои вещи, ее не было дома. Сейчас ему стало жалко ее. В конце концов чем Зойка перед ним виновата? И виновата ли вообще? Просто ухватилась за него, как за якорь спасения. Что ж поделаешь, если это не тот якорь. Надо бы объяснить ей. А, впрочем, что он может сейчас объяснить? Трудно сейчас ему. Так бывает, вероятно, в пчелиной семье, когда гибнет. Пчелы толкутся, мечутся, как слепые, жужжат беспокойно и тревожно. Потом эта сильная, хорошо организованная, крошечная держава рассыплется и черно-желтыми трупиками усеет землю.
