— Гонимый, нищий — а вы перечитайте его послания! За внешним смирением — какая дьявольская жажда власти! Причём: не земной — преходящей! — а власти на все времена! Чтобы — по втором пришествии Христа — иметь возможность судить и казнить даже ангелов! Ну, а что его последователи оказались не столь высокого полёта… так ведь они быстро сообразили, что Христос о Своём скором пришествии говорил иносказательно — с точки зрения вечности… и здесь, на земле… простите, Павел Савельевич, это уже, кажется, мы пошли по второму кругу… или — по третьему…
— Действительно, Лев Иванович… и, знаете, как для ума приятно всё критиковать, всё подвергать сомнению… тогда, как для души — мука мученическая! Душа до того жаждет Бога, что готова принять не только Христа, но и Павла… Почему я и настаиваю, что без Нового Откровения уже невозможно… Ибо разум без веры, также как и вера без разума — одинаково страшно. А современный разум уже не может терпеть в качестве Бога ветхозаветного Иегову. Конечно, Церковь делает всё, чтобы с помощью Христа облагообразить этого ужасного Деспота — увы: так и тогда, как ей это требуется исходя из текущего момента… то пряником соблазняя паству, то пугая её кнутом… словом, по рецепту всех, начиная с древнейших времён, властителей мира сего… и без Нового Откровения…
— Павел Савельевич, — не выдержал провоцируемый собеседником астролог, — а может быть, хватит — вокруг да около? Может быть — удостоите? Поделитесь тем, что открылось Илье Благовестову? Да и вам — между прочим? Обещаю — смеяться не стану.
— Нет, Лев Иванович, от прямых ответов я уклоняюсь не из опасения возможных насмешек… Глупости… Чтобы вы поняли — вот что главное. Ну — как вы сами сказали — мистический опыт непередаваем… А у меня сейчас — именно эта задача. И весь наш долгий вступительный разговор… разумеется, чрезвычайно интересный сам по себе… да и в смысле выяснения взглядов… а они у нас с вами по многим позициям прямо-таки удивительно совпадают… что, казалось бы, должно было облегчить мою задачу. Увы — мистическое с ментальным не имеет никаких точек соприкосновения… во всяком случае — в наше время… разве что — через эмоции… через самую древнюю — до человеческую — область психики… которая, тем не менее, продолжает иметь огромнейшее значение в познании! Вот, кстати, ещё один аргумент — ну, почему двадцать первый век должен быть веком откровений… или — Откровения… хотя — нет! Без личного мистического опыта Нового Откровения никто не примет… а если верить гипотезе Петра Семёновича о Божьем Промысле… из которой следует, что Господь отнюдь не намерен баловать нас Откровениями… вот, кстати, и он! Знакомьтесь! — Мальков резко прервал свои пространные рассуждения.
Лев Иванович повернул голову и увидел, как в свободном от цветущих ветвей проёме беседки нарисовалась внушительная фигура. Повыше самого Окаёмова сантиметров на пять и, главное, неимоверно широкая. Особенно — в плечах.
— Пётр, — представился, протягивая огромную ладонь, этот прекрасно сохранившийся неандерталец.
— Лев, — пожимая руку, отозвался астролог. И тут же, вероятно, под влиянием исходящей от Петра первобытной мощи, попробовал пошутить: — Пещерный, если угодно, Лев.
До вечера. До послеспектакля. До завтра. До воскресенья. До Воскресения. До Судного Дня. До Второго Пришествия. Нет, всё-таки первый миллион лет жить на земле очень трудно! Конечно, в сравнении с десятью-двенадцатью миллиардами миллион лет кажется незначительным временем — ну, как в видимой человеческой жизни три или четыре дня, но… боль без исцеления, объятия без взаимности, любовь без надежды, поцелуи без веры, разлуки без встреч — Господи, до чего же тяжко! Особенно — разлуки без встреч!
Когда за Львом Ивановичем закрылась входная дверь, Танечка Негода с тоской и ужасом ощутила именно это: своего седобородого принца она теряет на ближайший миллион лет. С тоской и ужасом парализовавшими её настолько, что рванувшееся вслед за астрологом сердце не смогло ни на шаг увлечь поражённое внезапным бессилием тело — вопреки мучительному желанию броситься за Окаёмовым, чтобы его вернуть, женщина сидела на табуретке в прихожей, тупо уставясь на подставку для обуви, с которой исчезли замшевые полуботинки астролога.
Разлуки без встреч… нет, невозможно! Ждать всю жизнь и потерять после единственного незабываемого утра любви?! Разумеется, Господь не допустит такой страшной несправедливости!
Надежда, явившаяся вслед за отчаянием, была, казалось бы, столь же беспочвенной как и само это внезапное отчаяние — в голове у сидящей на табурете Танечки вдруг ни с того, ни с сего мелькнули два слова «звезда Фомальгаут» — и всё: тоска и ужас рассеялись с той же стремительностью, с которой несколькими минутами раньше они овладели женщиной.
