В конце концов, Танечка Негода доразмышлялась до того, что ей стало казаться, будто «похитительница» вовсе не она, а Мария Сергеевна. Мужем которой Лев Иванович сделался только по нелепому стечению обстоятельств — тогда как судьбой предназначался исключительно ей: Танечке. И, разумеется, при столь фантастическом допущении между соперницами не мог не состояться сеанс «симпатической» связи: Мария Сергеевна вновь была отвлечена от молитвы дьявольскими эротическими соблазнами — в качестве примера придуманная артисткой сценка «укрощения дикого жеребца» привиделась жене астролога с удивительной чёткостью: она — нагишом! — вдохновенно гарцует на спине у голого Льва. Погоняя его — единственное небольшое отличие — не жокейским хлыстиком, а памятным ей по прежним возмутительным искушениям ремешком. И ещё: в этот раз Марии Сергеевне не удалось свалить на Лукавого греховный соблазн — вышло гораздо хуже: женщине вдруг почудилось, будто к любострастным экспериментам в спальне её подталкивает не сатана, а Дева Мария — мол, покатаешься таким непотребным образом на спине у Льва, родишь от него ребёнка?!
В свою очередь Татьяне Негоде «симпатировался» мощный импульс религиозного покаяния: артистке вдруг захотелось ни с того ни с сего пасть на колени — чего прежде с ней никогда не случалось! — и молить Пречистую Деву о прощении за своё непохвальное намерение увести мужа от живой жены.
И так и сяк успокаивая уязвлённую полученным от Марии Сергеевны «симпатическим» импульсом совесть, Танечка Негода бессознательно послала сильнейший ответный сигнал — полностью нейтрализовавший её соперницу. Ибо, восприняв импульс артистки, Мария Сергеевна окончательно переместилась умом в мир своего эротического непотребства: вообразив Лёвушку в виде дикого мустанга, а себя укротительницей-амазонкой, женщина мигом скинула всю одежду, нагишом бросилась в комнату мужа, вытащила из его джинсов широкий кожаный пояс и, вернувшись под образа, оседлала необъезженного жеребца — и помчалась, и поскакала… на коленях — перед иконой Владычицы! Извиваясь и нанося себе сильные беспорядочные удары. По спине, пояснице, ягодицам, бёдрам — иногда вскользь захватывая срамные губы. Что доставляло острое наслаждение мчащейся на укрощаемом муже всаднице. Ведь мысленно настёгивала она не себя, а Лёвушку, и, следовательно, вся боль доставалась ему, а ей — чистое удовольствие. После десяти-пятнадцати минут этой бешеной скачки у Марии Сергеевны случился первый оргазм. И далее — один за другим — ещё два или три: до судорог, до полного истощения, до спасительного беспамятства. Когда тяжёлый обморок-сон распростёр перед иконой Девы Марии мариисергеевнино белое нагое тело. С припухшими розоватыми полосами на спине, ягодицах и бёдрах. Благостный для измученной эротическим бредом женщины обморок-сон. В котором, правда, она увидела себя кобылицей покрываемой жеребцом-мужем Лёвушкой — но, по счастью, пройдя мимо сознания Марии Сергеевны, это видение сразу же трансформировалось в ответный «симпатический» сигнал и передалось артистке.
Нет, восприняв импульс, посланный угасающим сознанием Марии Сергеевны, Татьяна Негода не почувствовала себя кобылицей — просто артистке подумалось, что, играя Нору, она до сих пор полностью упускала из вида смутно угадывающееся в ней строптивое животное начало — когда чувства сильнее разума, когда, взбрыкнув, дикая лошадь с восторгом скачет к обрыву. Доскачет ли? Не свернёт ли на спасительную обходную тропу? Бог весть. Да и неважно это. Главное, помнить: в душе домохозяйки Норы есть частица души своевольной необъезженной кобылицы. И тогда её финальное объяснение с мужем играть будет и проще, и интереснее. Стоит чуточку сместить акценты — и вспыхнут новые краски. И парящая в беспредельности душа Генрика Ибсена поцелуется на радостях со звездой Фомальгаут. И намеченная режиссёром Глебом Андреевичем Подзаборниковым к постановке в следующем сезоне пьеса неизвестного драматурга окажется мировым шедевром… Вот только она, Татьяна Негода, не будет играть в этой пьесе…
Отправленное Марией Сергеевной при её погружении в глубокий обморок-сон «симпатическое» послание на принимающем — бессознательном — уровне артистки трансформировалось двояко: во-первых, помогло разглядеть в образе Норы не замечаемую прежде грань, а во-вторых — произвело сильное смятение в Танечкиных мыслях и чувствах, задев самое дорогое: артистическое призвание. Ведь не быть артисткой она не может. И не абы какой — ведущей. Стало быть, профессионально полностью состоявшейся. Чего — Татьяна Негода понимала — перебравшись в Москву, ей предстоит вновь добиваться в течение многих лет. Да и то… в её-то годы всё начинать сначала… вряд ли — ох, вряд ли… конечно, за прошедшее время талант окреп — но молодость, но красота…
…и что же?.. перетянуть в Великореченск Лёвушку? Ага! Чтобы без заработка, не имея твёрдого стержня, он здесь спился в течение года?! Окстись, Танька!
