Я начинаю ерзать на скамейке и немного отодвигаюсь. Меня охватывает странное чувство вины, которое хочется скорее подавить. Неприятно слышать о том, как угнетали лаксанцев, но разве мне жилось легче? Из-за них, из-за восстания, из-за землетрясения, устроенного Атоком, я потеряла родителей.
– Что? – спрашивает Руми. – Говори. Я хочу знать, о чем ты думаешь. Иначе…
– Иначе что?
Он слегка качает головой, словно пытается прояснить мысли.
– Мои слова явно расстроили тебя.
– Естественно. Я же не чудовище, – отвечаю я. – Просто… Иногда мне кажется, что ты пытаешься убедить меня, что моя жизнь легка и беззаботна. Это не так. После восстания я осталась совсем одна. Несколько месяцев я жила под крыльцом. Скиталась по городу. Нищая и голодная.
– Я никогда не говорил, что тебе легко живется, кондеса. Я говорю, что твоя жизнь была легче моей. Как ты жила до восстания? У тебя была крыша над головой? Ты когда-нибудь ощущала голод? Ты могла ходить в школу?
Я съеживаюсь и глухо отвечаю:
–
– Что «да»? – не отстает Руми.
– Да, у меня был дом, – бормочу я. – Да, я могла ходить в школу.
– А я не мог, – говорит Руми. – Восстание затронуло всех, но для лаксанцев оно означало конец жизни под гнетом правителя, лишившего нас права голоса. Единственный народ, которому жилось хорошо при прежней королеве, – это иллюстрийцы. Ты росла, не зная лишений и бед. А мое детство было совсем другим. Поэтому мы не хотим, чтобы Инкасиса когда-либо снова стала такой, какой была последние четыреста лет.
Я молча впитываю его слова. Он не отрицает моих страданий и жертв; он лишь говорит о том, что сотни лет лаксанцы изнемогали от нищеты и бесправия, пока иллюстрийцы процветали. Я начинаю понимать, почему они подняли восстание. Но от этого в голове возникает еще больше вопросов, на которые не хочется отвечать. И прежде всего: что обо всем этом думает Каталина, которая мечтает вернуть Инкасису в прежнее состояние?
А что думаю я?
– Ты этого хочешь, кондеса? Править так же, как твоя тетя?
Я едва сдерживаюсь, чтобы не сказать правду. Я не кондеса. Я не хочу говорить от ее имени. Я хочу участвовать в этой дискуссии как Химена. Но это невозможно. Нужно скорее увести разговор в другое русло, пока я не сболтнула какую-нибудь глупость.
– Интересно, а за что борется Эль Лобо? Как думаешь?
Руми пожимает плечами.
– Думаю, нам ясно лишь одно: он выступает против моего короля. А значит, он враг королевства.
Это понятно. Но ведь Эль Лобо отдает украденное простым лаксанцам. У него точно есть своя позиция. Как у лаксанских журналистов.
Руми поднимается со скамьи.
– Мне нужно проведать стражников, которые пострадали от руки Эль Лобо. Капитан хочет, чтобы они окончательно пришли в себя к допросу.
– Удалось что-нибудь узнать?
Он смотрит на меня с легким удивлением, будто мой вопрос показался ему забавным.
– Даже если бы и удалось, с чего это я должен делиться с тобой?
Я, конечно, стараюсь не подавать виду, но мне жутко любопытно, о чем Руми говорил с ранеными. Было бы неплохо хотя бы примерно представлять, что будет дальше. Эти стражники могли многое запомнить.
– Давай я провожу тебя обратно.
– Не надо. – Я указываю на Хуана Карлоса, который уже приближается к нам. – Гвардия уже здесь.
Сухо улыбнувшись Руми, я встаю и иду в сторону замка. Продолжаю обдумывать наш разговор по пути в замок. На душе неспокойно. Это не игры воображения: Руми действительно изменился. Стал менее агрессивным. Даже если он не согласен, его тон больше не кажется мне враждебным. Да, он беззаветно предан своему королю, но если абстрагироваться от этого, то мне приятно с ним общаться. Вынуждена признать, что я многое переосмыслила благодаря ему.
Он не так уж плох, когда мы беседуем с глазу на глаз. Аток пробуждает в нем худшее. Раболепствуя перед самозванцем, он выглядит неуклюжим, глупым, нелепым. Мне неловко наблюдать за тем, как он пресмыкается перед Атоком, пытаясь заслужить его одобрение. Все это видят, и король охотно использует двоюродного брата в своих целях. Это ужасно. Без зрителей Руми ведет себя совсем иначе. И такой Руми мне нравится.
Хуан Карлос открывает дверь в мою спальню и ждет, пока я войду. Но я останавливаюсь как вкопанная и не могу оторвать глаз от одинокой фигуры в конце коридора. Один из прислужников Сайры. Фиолетовая мантия окутывает все его тело, а капюшон закрывает верхнюю половину лица. Убедившись, что я его заметила, человек в мантии исчезает из виду.
– Кондеса? – зовет Хуан Карлос и кивает в сторону открытой двери. – Скоро принесут ужин. Твой любимый.
Его слова удивляют меня.
– Откуда ты знаешь, что я люблю?
– Все жареное.
Я расплываюсь в улыбке, и Хуан Карлос довольно ухмыляется. Но тут я замечаю, что прислужник жреца по-прежнему поджидает за углом, и мгновенно мрачнею.
