Вот в чем истина: несмотря на солнце, Соголон не может отличить ни запад от востока, ни север от юга. Верх от низа она отличить может, но и то лишь потому, что от подъемов ноют натруженные бедра. Однажды утром горный склон становится таким крутым, что взбираться приходится почти на одних руках, держась буквально в пальце от летящих в пропасть камней и валунов. Чувствуя, как проседает боковина выступа, она поднимает глаза и едва уворачивается от глыбы, летящей сверху прямо в лицо. Как на такую кручу мог бы вообще въехать фургон? Слишком запоздало ей приходит мысль, что она сбилась с пути и нужно вернуться на тропу. В тот же день она попадает в проход такой узкий, что на спине плаща стирается шерсть. Хуже того, эта узкая расселина ведет лишь к еще одной, еще более узкой. Застряв, Соголон ругается на чем свет стоит – бранью такой громкой, что раздается глухой рокот, а проход с тяжким скрежетом раздается, будто обе скальные стены устрашились прикосновения к ней. От толчка камни наверху сотрясаются, грузно покачиваясь прямо над головой. О боги, эта штука внутри и снаружи, которой она не понимает и не может управлять! Та, что приходит когда вздумается, только затем, чтобы тут же и бросить! Чем-то напоминает вспыльчивый норов, но иногда всё, что у Соголон есть – это пустая ярость, а крик – просто никчемный вопль. Возможно, это не дар богов, а всамделишный бог, занятый тем, что у них обычно принято: язвить мозги людям.
На этот раз Соголон досылает мысль к месту назначения. Сейчас она находится среди дикого, неохватного простора гор и облаков; здесь-то ей и приходит мысль о том, что боги, сообразно своей сути, щемятся с нами, смертными, потому что завидуют нам. Да, те самые боги, что по-своему совершенны, в каком-то смысле и ущербны. Да, они хороши собой, но капризны, переменчивы, по-детски обидчивы и спесивы. Мстительны, но не за реальные обиды, а по своей прихоти, из тщеславного раздражения. Однако главная причина состоит в их зависти – вот в чем суть, теперь она это знает. Зависть – вот что у них по отношению к нам, потому что у нас есть одна сила, которой никогда не сможет обладать ни один из богов; и это сила удивляться. Озарение потрясает, Соголон любопытно, откуда оно взялось. Его словно кто-то нашептал ей с вершины горы или, может, то был день, когда она родилась; точно неизвестно. Но она больше не может представить, что всё это божьи деяния у нее под кожей. «
Ей хочется сойти с этой горы, которая перерастает в другие горы, или уж добраться до Манты, хотя у нее там нет цели, и поэтому о пути туда она думает нечасто. Затерянность, голод и одиночество скоро втроем начнут работать на то, чтобы ее извести. Божественные сестры придавали пути видимость всего одной узкой дороги, нескончаемо петляющей вверх, но Соголон уже прошла две небольшие долины, из которых вторая явила некоторое милосердие в виде ручья, благодаря чему получилось наполнить бурдюк. А то, что выглядело как вершина горы, становится одной из многих вершин, и ничто не шлет подсказки, которая из них Манта. Деревьев становится всё меньше, а на пути встает всё больше камней, твердых, как обелиски, или ноздреватых, как сыр. Требуется всего день, чтобы страх растворился в недоумении. Странно, но даже ее собственный разум подмечает, что она начинает утрачивать интерес к тому, найдет ли разгадку сама или разгадка накроет ее. И та штука внутри тоже будто приходит к пониманию Cоголон – а может, это Соголон приходит к пониманию той штуки. Но это не значит, что местность вокруг становится менее диковинной. Только что она думала о ходьбе по воздуху, чертыхаясь, что под ногами всё еще твердая опора, и тут, глянув вниз, видит себя на высоте лошадиного роста над землей – ай! Это не порыв ветра, а то, что неодолимо и целенаправленно толкает; да, «толкание» здесь самое уместное слово. Вот она стоит и смотрит в землю, сосредотачиваясь где-то вне своих мыслей, и тут толчок мягко и властно упирается ей в грудь и подкидывает в воздух: оп! При падении Соголон опасливо вскрикивает, но оземь не ударяется, а просто плывет, балансируя прямо над землей. Затем она для пробы решает притронуться к камню: не даст ли та штуковина изнутри толчок, от которого камень сдвинется с места? Соголон выходит на тропу, перегороженную упавшей скалой. По тропе видно, что какие-то странники были здесь вынуждены идти в обход. А под прикосновением камни в какой-то момент разлетаются сами собой. Вот это да!
