Соголон, чуть успокоившись, расслабляет руку, которая всё еще в его хватке. Вместе они проходят мимо рассредоточенных солдат, мимо четверых, что разбивают бивак, и наконец подходят туда, где на восход солнца смотрят трое всадников. У этих шлемы фасонистые, золоченые; явно маршалы или начальники, имеющие власть над подчиненными. Двое из них оборачиваются; одного она впервые видит в красных доспехах.
– Ке…
Не успевшее вылететь слово она удерживает в горле, даже непонятно зачем. Может, потому, что даже здесь могут находиться придворные уши, а значит, лучше помалкивать, чтобы не выдать своих знакомств. Между тем Кеме начальственно прочищает горло.
– Солдат, это не лев и не кобра. Кого ты сюда притащил? – спрашивает он.
– Обнаружил за обелиском, господин военачальник. Она там пряталась.
– Обелиски здесь повсюду.
– Вон за теми тремя, господин военачальник.
– Одну?
– Пока вроде да, господин военачальник.
– Маршал, – обращается Кеме к всаднику рядом с собой. – Здесь рядом с Мантой не обитает речных племен?
– Для этого как минимум нужна река.
– Тогда откуда взялась эта девчонка?
– Она могла…
– Там все мертвы, и все в белом. А эта, я вижу, одета во что попало.
Соголон есть что сказать, но даже сейчас он не бросает ей ни слова, а взгляд на ней задерживает не дольше, чем на мухе. Да, их последняя встреча ничем хорошим не увенчалась, но ведь он оставил ей свой подарок. Зачем притворяться, что он ее не знает? Наверное, здесь какая-то игра.
– Маршал, по виду она будто не знает, когда в следующий раз поест, – замечает один из сидящих рядом с Кеме.
– Маршал, мы братья и по званию и по мыслям. У нас и самих еды в обрез. Солдат! Прикончить ее, – бросает Кеме.
– Что? Нет! Кеме!
Солдат снова хватает ее за руку, но Соголон упирается. Кеме уже почти отвернулся, но тут снова оборачивается к ней.
– Что ты сейчас сказала?
– Ничего.
– Разве ты только что не произнесла «Кеме»?
– Нет, я …
– Мне изменяет ухо или тебе изменяет рот?
Он спешивается, подходит к ней и хватает за подбородок.
– Откуда ты знаешь мое имя? – спрашивает он строго.
– Я… я не знаю.
– Ты только что его назвала.
– Я в самом деле…
– Его тебе только что нашептали боги случая?
– Я не…
– Свое «не» оставь при себе. Скоро познакомишься с этим вот клинком.
– Его произнес один из ваших людей.
– У меня нет людей, которые бы так обращались ко мне, даже вот этот, – он указывает на другого маршала.
– Да брось ты, маршал. Отсюда и до Калиндара половину сукиных сынов кличут Кеме. Так что брось выламываться, будто ты особенный, – смеется второй маршал. Из начальственной тройки он один сидит верхом почти голый, если не считать маршальского шлема. Остальные расположились ниже по каменистому склону. – Кроме того, когда Кваш Моки кому-то благоволит, об этом узнаёт всё королевство. Твое имя идет впереди тебя, что ж в этом плохого?
Кеме выпускает ее подбородок, но хмурость не сходит с его лба.
– Дайте ей хлеба. Судя по бедному деревцу вон там, с едой у нее совсем туго, – говорит он под общий хохот.
Имя звучит как проклятие, и хорошо, что оно слетает с ее языка только шепотом:
– Аеси.
Но оно по-прежнему имеет вес, и даже произнесенное вполголоса вызывает слабость в ногах. Соголон падает, и двое солдат кидаются ее поднимать. Она не противится. Один отрывает кусок лепешки, зачерпывает немного чечевицы и протягивает ей. Еда ей от них не нужна, не нужно вообще ничего, но пищу она проглатывает в три жевка, отчего один из солдат кричит, что крокодил свою молодь и то не лопает так быстро. Смех бивака заставляет ее устыдиться, но она сидит на грязи, мысленно выпрашивая еще хоть кусочек. Потрескивание костра возвращает ее ко всем знакомым кухням. Это убаюкивает, и она теряет ход времени; вздрагивает только тогда, когда чувствует на себе взгляд Кеме. Он пристально за ней наблюдает.
– Ты вот это ищешь? – спрашивает он, помахивая ее кинжалом. Тем самым, что выглядит как простая палочка. – Гениальная вещь. А что будет, если я приставлю его к твоему горлу?
Соголон не отвечает. Кеме бросает ей кинжал и отмечает, как она его ловит.
– Даже не глядя, – усмехается он. – Или это игра светотени? Готов поклясться, что нож сам нашел твою руку, а не рука нашла нож.
– У ночи много уловок, – говорит Соголон.
– Метко сказано. Эта поговорка из мест, откуда ты родом?
– Да нет.
– Откуда ты взялась? Что вообще здесь делала?
– Ты спрашиваешь, куда я иду?
– Я спросил не только это.
– Мы с реки Убангта.
– На Убангте никаких племен не живет.
– Я и не говорила, что мы племя. Просто семья.
– Убангта к востоку от этой тропы, но ты-то идешь с запада?
– Разве я сказала, что иду оттуда?
– Ты не сказала вообще ничего.
Соголон втайне лелеет надежду, что это выяснение и перебранка потихоньку пробудят его память.
– Говори, девочка.
– Я… я надеялась, что меня там примут. Монахини Манты.
– «Божественное сестринство», тебя?
– А что я, черт возьми, не годна? – говорит она более запальчиво, чем намеревалась, и его брови вновь сходятся у переносицы.
– Для кого это было, для матери или отца?
– Да.
Кеме смеется:
– В Манту, девочка, просто так не едут и тем более не приглашаются.
– Тогда зачем идешь ты?
