Кеме и Красное воинство движутся обратно в Фасиси – последнее место, куда я хотела бы ехать, но я еду и не ропщу, твердя себе, что буду держаться подальше от этого человека, едва мои ноги коснутся земли Фасиси, и никогда больше не увижу его лица. Но заканчивается тем, что я живу с этим человеком вот уже пять лет. Посмотрите, как я стряхиваю пыль со своих сандалий всякий раз при входе в его дом; дом, в который я неизменно возвращаюсь после каждого своего ухода. Гляньте, как мои руки хотя и жаждут лука, дубины, кинжала или меча, но вместо этого хватаются за метлу, подметать пыль, поднимаемую бегущими, орущими и смеющимися детьми, которые выходят из моей утробы от его семени. Мои руки жаждут схватить кинжал и вонзить его в глаз какому-нибудь мужчине, просто чтобы видеть, как его кровь брызжет мне в лицо, но вместо этого они заглаживают глиной наружные стены после сезона дождей, лущат горох, перемалывают зерно и раздавливают паука, что влезает в дом и пугает детей, вышедших из моего чрева от его семени. Руки, так жаждущие схватить нож и перерезать чье-нибудь горло или прикоснуться к голове и заставить ее лопнуть, вместо этого потирают больные животики и вытирают сопливые носы детей, что выходят из моей утробы. Каждую ночь, когда огромный крокодил почти доедает луну, я смотрю на себя в воде и дивлюсь, как моя жизнь закрутилась и превратилась в это.
Вот как всё было. Красное воинство скачет быстрее, чем плетется караван женщин, поэтому Фасиси достигает всего за два дня. Когда мы добираемся до главных ворот, опускается ночь, но я всё еще не чувствую себя в безопасности. Голос, похожий на мой, говорит: «
– Тебя что, в самом деле взять в оковы? – кричит Кеме, хватая меня. А дальше вот что.
Кеме с маршалами отводят меня в караульную и оставляют там, потому что начальство, пославшее их разобраться в причинах дыма на горе, наверняка захочет получить показания от кого-то, кого они там найдут.
– И особенно от этой девчонки, которой явно есть что рассказать, – добавляет Кеме. А потом оставляет меня с тремя скучающими караульщиками, которые указывают на камеру, в которой я должна буду находиться. – Меня нельзя в одну комнату с мужчинами, – говорю я, а они смеются.
Смеются и двое мужчин в камере. Наутро караульщики потрясены: один из них мертв со сломанной шеей, а другой почти мертв с двумя сломанными руками.
– Всю ночь они ссорились, кому я достанусь первой, – всё, что я говорю.
Проходит две ночи, прежде чем караульщики говорят, что дознание проводить некому. Все более-менее заметные особы либо в Вакадишу, либо плывут сейчас туда на дау[28]. Король отправился на южную границу праздновать свою победу, а это значит, что с ним отправились и канцлер, и командиры, и советники, и виноделы, и Белые гвардейцы, и несколько наложниц. Так что допрашивать некому, никаких обвинений против меня нет, а значит, меня отпускают. Один из караульщиков спрашивает: «А что же маршалы?» На что второй, отмыкая камеру, отвечает, что если они так уж жаждут ответов, то им бы следовало допросить арестантку самим. И вот я снова в Фасиси, но место это совсем иное, когда ты не ходишь по улицам как член королевского дома. Стоит убрать защиту, которую дает тебе статус, а также охрану, и перед тобой распахнется город, который не будет скрывать, что хочет до тебя добраться. Город, что кичливо размахивает перед твоим лицом цветастой тканью, скрывая кинжал, готовый исподволь в тебя вонзиться. Люди за пределами Фасиси полагают, что этот Король держит свою землю такой железной хваткой, что любые преступления здесь немыслимы, если только не с его ведома. Люди за пределами не знают вообще ничего.
