В ночь перед отплытием корабля я сплю с открытыми глазами, то есть не сплю совсем. Чтобы подняться на борт, мне необходимо оставить все свои женские привычки. Я беру купленную на базаре ткань и плотно ею оборачиваюсь. Талию обкладываю чем придется, поджимаю бедра и перематываю грудь, чтоб обмануть природу. Перед этим на базаре я краду сандалии у торговца, что продал мне коричневую кожаную плащовку. После того, как все будет сделано, я мысленно обещаю себе вернуться и разделаться с этим пентюхом за то, что он поставил своей жене синяк под глазом. На мне пояс, с которого свисают мешочки с серебром, каури и самородками, к бедру приторочен нож. В мочках ушей две новые подвески-полумесяца величиной с ладонь; головной убор с парой тонких железных обручей, где спереди красуются два кабаньих клыка, чтоб я имела вид вздыбленного вепря. Та сангоминка не кричала, когда я ее подожгла. Она зловеще смеялась. «Едва почувствовав мою гибель, они узнают, что ты идешь», – сказала она.
Лиш – город множества верующих и многих напуганных. Я прохожу мимо жилищ с робкими огоньками и окон, запертых плотно как двери. Оттуда я сворачиваю на базарную улицу, где всё закрыто и укрыто, от прилавков и лотков до лавок и телег – и никаких шевелений, ну разве что где-нибудь зашуршит мышь. Я продолжаю идти. В этот момент что-то неуловимо мелькает впереди – какое-то ничтожное колебание воздуха, – и я бдительно вынимаю свой новый кинжал. После прилавка с благовониями меня несколько шагов преследуют ароматы мирры и жасмина, а затем я вздрагиваю от стука деревянного ведра: из-за него выскакивает кошка и бросается на мышь. Урвав добычу, она с презрительным высокомерием смотрит на меня и принимается за трапезу. Чтобы ей не мешать, я отступаю ближе к двери галантерейной лавки. Очень странно: отчего-то она тепла на ощупь. Я недоуменно смотрю, и тут дверь щерится на меня улыбкой.
