Лиссисоло наконец замечает, что что-то не так, и, пришпорив лошадь, направляется обратно ко мне. Я замахиваюсь на воздух и бью в пустое место, зато воздух бьет в меня вполне метко, выбивая из груди дыхание и вдавливая спиной в камень. Крик, наконец, срывается с моих губ.
«
Порою дверь – это больше, чем дверь. Дверь иногда – что твоя тайная черная математика: подчас, проходя в проем, думаешь, что открыл ее, а на самом деле это она открыла тебя. Таких дверей много или же всего несколько, но из немногих, кто посвящен, об этом тебе скажут единицы. Некоторые двери ведут наверх – к богам и небожителям, другие вниз – в потусторонний мир. Через некоторые двери проходишь всего раз, другие же превращают полугодичное странствие в однодневную прогулку, а то и вовсе – прыг, и ты уже там. Напряги разум и представь, что одна нога у тебя стоит в Долинго, а другой ты уже ступаешь в Миту. Одна дверь где-то на дальнем Юге, а открывается сразу на Север или в земли восточного света, или куда-нибудь за Песчаное море.
Сколько их, мы не знаем. Некоторые говорят, что это пути богов, коими они вот так мгновенно могут перемещаться из одной страны в другую или из одного мира в другой, когда ты, скажем, взываешь к богу, а он мгновенно появляется и столь же мгновенно исчезает. Далеко за холмами Пурпурного Города вход, который открывается у края Мверу; кто-то говорил, что открыл другой в Колдовских Горах и вышел оттуда к водостоку в Лише, а еще один с края Востока ведет к Долине Увомовомово. Минуло триста лет, так что это может быть и не совсем правдой, но ходит молва, что Кваш в свое время провел через проем возле Ку целое войско, и оно вмиг подавило восстание в Калиндаре. Приходится принимать на веру, но ни одна из тех дверей не открывается надолго. Иногда проем есть, и вход в него уже открыт, а иногда дверь в самом деле похожа на дверь, как та, что, по слухам, имеется в Темноземье. Другая возле Песчаного моря и выводит к самому его краю, а еще одна на дороге в Миту, которая вместо этого выводит в Долинго. Их десять и девять, но это лишь те, о которых мы знаем или слышали; может быть, и больше. Лишь немногие умеют их вынюхивать, и эти немногие либо сангомины, либо богорожденные. А как проем открыла ты? Скажи.
Женщина с наружностью, какой я прежде никогда не видела, наклоняет голову, чтобы лучше слышать, хотя я говорю в полный голос, а она не глухая.
– Вначале нужны какие-то слова на языке долинго. Я его знаю и могу на нем говорить, – отвечаю я.
– Ты родом из этих мест?
– Да нет. Я жила ближе к Миту.
– А как ты выучила этот язык?
– Уж и не помню.
– Не помнишь, но знаешь достаточно, чтобы открывать огненные двери?
– Никаких дверей я не открывала. Это сделала водяная фея.
– Не важно, кто был ключом или кто открыл дверь; ты ни в коем случае не должна была в нее проходить.
Если не смотреть вверх, то мне видны лишь чужие ноги. Я здесь лежу на полу поверх плоских подушек, в помещении то ли из ивняка, то ли из плетеного кустарника, без окон, а свет сюда проникает без тепла. Теперь о тех, кто в комнате. Здесь какая-то молодая, затем пожилая примерно в таком же одеянии; мужчина с иссиня-черной кожей, но в светлой тоге, как у высоких умов; наконец еще кто-то в морщинах, но не от старости, а будто испещренный шрамами – что примечательно, он белый – не бесцветный, как альбинос, а мучнистой белизны. Со мною разговаривает та, что старше; на остальных она даже не глядит, и ей всё равно, слышат наш разговор или нет.
– А где По… Бунши? И принцесса? – спрашиваю я.
– Наслаждаются благорасположением Превеликой.
– А те, кто реально пострадал, этого блага лишаются?
– Я думаю, твой приют ей не по нраву, – обращается пожилая к мучнистому.
Признаться, это правда: от одного его вида мне становится тошно, а голова гудит, как чугунный горшок. О Белых учениках доводится слышать даже в буше. Эти мужчины – все мужского пола – практикуют запретную магию, приносят отвратительные жертвы, смешивают свои познания со всякими мерзостями и варят крепчайшие зелья на сере так подолгу, что выжигают из своей кожи все бурое. Отбеливание для них – своего рода инициация, приобщение к числу себе подобных. Но даже после этого проходит еще три десятка лет, прежде чем такой может назваться ученым. Их путь – путь боли, потому что боль для них – рост, а по жизни нужно только расти. Он откидывает капюшон, и по плечам рассыпаются седые локоны. Кроме плаща единственно, что есть не белого на этом человеке – это глаз, весь как есть смоляной, причем не только зрачок. Слева глаз, а справа повязка. Невольно хочется спросить, как после всех своих лет углубленных штудий он так и не совладал с тем, что по силам любой ведьме, даже молодой: вернуть утраченный глаз.
– Больше света и воздуха, – произносит он, и потолок покорно раздвигается, показывая небо, а стены местами раскрываются и поднимаются будто оконные шторы; похоже на свитки, что скатываются сами собой.
– Что это за место? – спрашиваю я.
