Долинго. Наверное, такое место еще более впечатляет, когда его осматриваешь с земли, но я здесь, наверху с птицами и, по-видимому, в самой высокой башне. Мелелек, Палата белой учености. Отсюда я ожидала увидеть облака, но увидела лиственные кроны. Множество людей здесь селится в деревьях, и некоторые прямо там обустраивают свои жилища, но я никогда еще не видела, чтобы весь город покоился на деревьях. Не видела я и деревьев высотой и шириной с городской квартал, таких высоченных, что вполне могут дотянуться до луны, огромных как сам мир. Смотреть вниз нет даже смысла, потому что расстояние от башни до земли чересчур велико. Лучше смотреть на Небесный караван – небесный фургон; «караван» – это мое словечко – как он подходит к причалу непосредственно через окно от меня; крупный, как доу, и движется на разнообразных канатах. Караваны переходят от одного дерева к другому – «дерево» тоже мое слово, а не их; каждое друг от друга на большом расстоянии, так что всякий караван в день проходит изрядно. Город на дереве, и еще на том, что дальше, а все грузы, повозки и животные в клетках перемещаются на идущих в разные стороны веревках. Голова кружится от разреженного воздуха, а также от вида далеких водопадов и акведуков, которые здесь именуют «блуждающими реками», а еще больших бассейнов. Как, каким образом? Вода течет в эту цитадель и вытекает из нее, но совершенно непонятно, как она могла достичь такой высоты. Всего этого необъятно много, даже чтобы просто оглядеть, так что я выскальзываю из Палаты белой учености и направляюсь к небесным причалам, где сажусь в первый же фургон, который вот-вот отойдет.
У жителей Долинго кожа иссиня-черная. Большинство из них стоят в этих фургонах и держатся за столбики. В основном здесь мужчины в мантиях и шапочках, с книгами и свитками в руках, мучнисто-белых учеников среди них нет. Некоторые друг с другом разговаривают – негромко, без споров, словно они меж собой согласны во всем, но большинство просто стоит, думая о чем-то глубоком. Когда от ветра фургон начинает покачиваться, я здесь единственная, кто вздрагивает. Сейчас я невзначай ухватила за руку мужчину, держащегося за столбик, и он поглядел на меня так, словно вымоет ее первым делом, как только мы доберемся туда, куда я пока не знаю.
Этот фургон-караван пузат как брюхо внутри у Чипфаламбулы, зато с окнами по обе стороны, как в галерее для растений, что держат у себя богачи в Марабанге. Я не могу видеть, но чувствую, как наверху по этим огромным канатам движутся большие колеса, словно по небу ползут гусеницы. Даже с этого ракурса Долинго смотрится так, будто он по-прежнему растет – дом поверх дома, и снова поверх, и так мимо облаков до самого неба. Маховики и шестерни тянут нас к центру – открытой, круглой как солнце площадке с соломенной крышей и колоннами из золота.
– Мунгунга! Сердцевина! – вещает откуда-то голос, словно незримо парящий в пространстве, и я снова единственная, кому это кажется необычным. В этом сердце по центру большие колеса взаимодействуют с теми, что поменьше, а те снова с большими. Всё это часть таинственной магии Долинго, заставляющей вещи двигаться, отталкиваться и притягиваться по своему усмотрению. Фургоны в Мунгунгу приходят и уходят, а у меня при мысли о еще одном путешествии слабеют колени. Это озадачивает, ведь для меня небо и полеты, казалось бы, не внове.
«
– Центральный Путь!
