– Бунши отродясь не была ни воительницей, ни охотницей, ни защитницей, ни убийцей. По логике, в тот момент она должна была позвать тебя, но ты не услышала от нее ни слова, верно? Эта дура, похоже, обратилась к тебе только тогда, когда всё было уже безнадежно.
Теперь молчит уже Нсака.
– Так она здесь? Эй! Ну-ка выйди, зараза! – говорю я.
– Почему ты ее так ненавидишь?
– Да перестань, я уже слишком стара, чтоб кого-то ненавидеть. В лучшем случае то, что установилось между нами, – это безразличие.
– Как скажешь. Ты всё еще винишь ее в том, что она помешала тебе убрать Аеси, хотя это была не она.
– Похоже, у нее никогда не вызывали восторга и мои новые попытки, – усмехаюсь я.
– Помешать тому, чтобы он родился заново? Может, ты просто живешь слишком долго. Вы всё никак не устанете от своих нудных споров. Аеси уже не в силах изменять умы так, как раньше, она тебе это говорила. А ты всё ищешь перемен, какой-то справедливости, восстановления династической линии. Ты пойми, даже она не остановит правду, когда та раскроется.
– Это почему же?
– Ведь и Аеси по-своему чтит порядок вещей.
– Каким это образом?
– Погрешность в династической линии исходит не от него. Ты читала гриотов? Назначение Аеси лишь в том, чтобы прислуживать власти, и хочешь верь, хочешь нет, ему всё равно какой. Ему всё равно, кому он служит, но как только он оказывается там в услужении…
– Я тебе не верю.
– Мне все равно. Позвать тебя было, как всегда, идеей водяной феи.
– А я знаю, зачем она это сделала и почему продолжает обращаться ко мне.
– Должно быть, из-за твоих сотен лет добрых дел.
– Если бы! Она приходит ко мне только тогда, когда уже слишком поздно или когда все, кто был передо мной, терпят неудачу.
– Ты имеешь в виду меня? Меня никто и не звал. Мальчика я исправно доставила. Но ведь есть чем гордиться, когда тебя зовут только после того, как все остальные сдались и выдохлись. Молодец, прапрабабушка! – подмигнув, улыбается Не Вампи.
Я вижу в ней всю невысказанную обиду, накопленную против меня. «Да оставь ты ее, и дело с концом!» – хочу я сказать, но не могу.
– А ведь историю ты так и недосказала, – говорю вместо этого и жду.
– Ах да. Бунши относит ребенка к одной слепой, которая живет там же в Конгоре. Мальчик всё еще грудничок, и она берется вскармливать его грудью. Она была одной из немногих в стране, кого не уличили в ведовстве.
– Вот и ладно.
– В том-то и дело, что неладно. Муженек избил ее до полусмерти за то, что она взяла без его разрешения сосунка, и продал его торговцу сразу, как только договорился о цене.
– Она бесподобна, эта твоя водяная. Особенно в точности своих суждений о характерах.
– Фея-то здесь ни при чем, похерила всё слепая кормилица.
– Хорошо хоть, что его продали не в Малангике.
– Нет, не там. Ты ушла прежде, чем я успела сообщить, что обыскивать Малангик нет смысла. Мальчика он отвез на невольничий рынок в Пурпурном Городе, недалеко от озера Аббар. Это было как раз, когда Бунши прислала ко мне весточку. Я отследила мальчонку до некоего торговца благовониями и серебром, который рассчитывал продать дитя далеко на востоке; там за маленьких смуглых мальчиков дают золото. Пока я его искала, узнала, что караван уже успели разграбить наемники, на границе Миту и Темноземья. Кто-то налетел на него как буря и всех поубивал.
– Митуиты ворье обычно незлобивое, – удивляюсь я.
– Это были не митуиты и даже не грабители, потому что ничего не тронули: ни серебра, ни мирры, ни даже мускуса. Забрали только мальчика и кое-что еще. Мертвецы смотрелись как самые старые старики, – произносит Нсака, глядя на меня, и спохватывается, боясь обидеть единственную старуху в этой комнате. Она имеет в виду, что они выглядели так, словно кто-то высушил их досуха.
– До шелухи? – спрашиваю я, а она кивает. Кто-то будто прокалывал им грудь и высасывал всё до капли. Все слезы, кровь, желчь, соки, костный мозг – всё, что питает тело для жизни, оставив только кожу да кости. Даже кожа превратилась из кофейной в пепельную, а глаза стали блеклыми и умолкшими, как у оглушенных войной. Может, именно поэтому, хотя все были мертвы, от них не пахло тленом. Наемники говорили, что то место пахло так, будто на него вот-вот обрушится гроза.
– Ты теряешь время, не договаривая мне всей правды.
– А что я должна говорить?
– Импундулу никогда не летают одни или с себе подобными.
– Я не сказала, что это был импундулу.
– А я и не спрашиваю. Импундулу, если с кем-то странствует, держится всегда впереди всех; всех, кроме своей ведьмы. Когда ей от него польза, она его приманивает, а так он резвится сам по себе. Не все тела там были найдены, включая мальчика. Единственная причина, по которой он может быть жив, – он стал хорошей приманкой.
По лицу Нсаки видно, что она мне не верит.
– Ты хоть раз пересекалась с одним из них? – спрашиваю я.
– Я не…
– То есть нет. Потому что, если б ты с ним когда-нибудь пересеклась, тебя бы сейчас здесь не было.
– Куда уж мне до Соголон, самой бедовой женщины на свете.
– Никогда не встречала того, кто бы отнял у меня это право.
