Некоторые полагают, что время наносит на всё подобие итуту, и по мере того как дни приходят и уходят, человек свое внутреннее недовольство смиряет под маской мистической отрешенности. Однако мое недовольство не остывает, а наоборот, лишь распаляется. Меня раздражает и раздирает всё; всё вместе работает в сцепке, чтобы мне досаждать и огорчать. Всё то время, что я помогаю Сестре Короля выпестовать еще одного венценосного узурпатора – такого же скверного, как и все остальные, – срабатывает на то, что я теряю имя Лунной Ведьмы. Женщина, потерявшая свое дитя из-за импундулу, была последней, что пришла на поляну и выкрикнула это имя. Голос, похожий на мой, говорит: «Ты опять становишься женщиной без имени», и я не могу не согласиться. За всё время, что я помогала принцессе снести свой горький плод, мои обезьяны покинули дом, ястребы вернулись на верхушки деревьев, а гориллы меня позабыли. Я вижу это по тому, как трое из них на меня нападают; одна прямо в доме и не останавливается, пока я не вышвыриваю ее за дверь. Они не сдаются, пока одна не приходит, когда я сплю, и мой ветер – не ветер – спешно ломает ей шею. Это навсегда портит ту приязнь и радушие, которыми я наслаждалась почти сто лет, и я ухожу, крадучись, как последняя ворюга, пока всё племя не пришло мне мстить за собрата. Возвращение было ошибкой, за которую кому-то приходится платить. Как я уже сказала, всё, что составляло во мне недовольство, продолжает поднимать голову.
У меня есть ощущение, что люди, которые всё теряют, испытывают горе иного рода, нежели те, у которых всё отняли. Всё, что мне оставалось делать на протяжении дней, лун, а затем и лет – это позволять гневу кипеть, сводить его весь в один фокус. А если фокус начинал расплываться, я возвращалась в свою гостиную, глядя, как умирает мой сын, или во двор, где собственная моя семья смотрит мне в лицо и заявляет, что не хочет меня знать. То, что все они давно мертвы, не снимало злости и не приносило облегчения. Единственным облегчением были львы в дикой природе, которые не хотели ничего, кроме как тереться со мной головами. С Севером я виделась несколько раз, чего не знает Нсака, ведь никак не могла отрешиться от Аеси. Каждая такая встреча напоминала мне об одиночестве, каждый встречный львенок напоминал о моем утраченном ребенке, каждый красивый лев-оборотень вызывал отчаянное желание подбежать и спросить: «У тебя нет хоть какой-то весточки любви и радости?» – потому что последние мои слова, сказанные моему льву, были насквозь пропитаны ядом стервозности. Сказать по правде, мне сейчас хуже, чем когда я потеряла Эхеде, и даже хуже, чем когда я потеряла всю свою семью. Хотя нет, хуже я себя не чувствую. Я чувствую, как что-то или кто-то меня точит, будто лезвие ножа. Я не чувствую ничего.
Хотя и ничто – это нечто, у него есть вес и форма. Как я уже сказала, оно похоже на заостренное лезвие ножа. Когда у меня были люди, ради которых стоило жить, один из них умер. Потом случилось так, что для остальных умерла я. Я могла бы объявить своими львов, но они никому не принадлежат, а что касается Нсаки, то мы с ней так и не стали… даже само слово «родня» звучит как-то чрезмерно. Голос, звучащий как мой, говорит то, чего не произношу я: что вот она, единственно настоящая связь, которая существует все эти годы.
«Ты ее взрастила, ты ее взлелеяла, и, что хуже всего, ты решила не подводить черту, потому что, как только ты это сделаешь, у тебя ничего не останется». Так что называй это тем, чем есть: годами в пустыне, что распаляют твое недовольство настолько, что ты уже не можешь ужиться ни с чем, если только эту маету можно назвать жизнью. Потому что вся я – это весь он, и когда я покончу с ним, то покончу и с собой, а почему бы и нет? Сто семьдесят и семь лет – это дольше, чем у демонов, подарок, о котором я никогда не просила и в котором никогда не нуждалась. Всё, решено. Мы можем найти ребенка, хотя я уже знаю, что он утерян.
Стало быть, Малакал. Не столь уж многое из рассказанного Нсакой оказывается полезным, однако уши у меня навострились, когда она обронила, что фея призвала не только меня и ее. При этом никого из бултунджи, хотя оборотни гиен-мстительниц – лучшие охотницы на Севере, если только не пытаются сожрать то, что находят. Ни одной женщины-воительницы, ни единого семикрыла, ни одного бывшего стражника или солдата. Почему так, остается загадкой, пока я добираюсь к месту.
