– В опочивальню ты проникла для воровства. Обокрасть Короля, мертвого, в его собственной опочивальне! Да что ж за сука выродила тебя на свет?
По кивку принцессы стражник, что справа, молниеносно бьет ее в живот. Соголон сгибается пополам, ноги под ней подламываются, а колени ударяются о пол. Она надрывно, не переставая, кашляет, пока стражники не поднимают ее с пола.
– Что ты украла, воровка? Ты провела всю ночь в опочивальне моего отца или влезла в какую-то другую комнату? Я, кажется,
– Ваше высочество, я ничего не брала!
– Обкрадывать покойника! Или ты ведьма? Только ведьмы такое себе позволяют.
– Говорю же, я ничего не брала.
Принцесса опять кивает, и стражники в три рывка срывают с Соголон одежду.
Бдительное вытряхивание ничего не дает, наружу ничего не выпадает. Стражники разводят руками.
– Что ты взяла, негодница, – безделушку? Амулет? Перстень? Что за бесовщина творится у тебя в голове, что ты ускользаешь от меня обшарить спальню моего отца? Ну какая же наглость, честное слово. Сколько я всего ей дала, а она только одно – брать, и брать, и брать!
– Я ничего не брала, ваше высочество.
– Так-таки ничего и не взяла? – подает голос старшая.
– Там ничего, – отвечает Соголон с тихой холодностью.
Принцесса смотрит на нее болезненно-пристальным взглядом.
– Обыск не закончен, дурни, – обращается она к стражникам. – У маленькой ведьмы есть еще три дырки. Убрать ее с глаз моих.
Идти самостоятельно у Соголон нет сил, и ее тащат волоком по коридору. Когда стражники докладывают, что при пленнице ничего не найдено, принцесса заявляет, что мерзавка либо ленива, либо дерзка, либо она вообще что-то сделала с телом отца. При этом Эмини вновь впадает в ярость. Она приказывает стражникам выпороть нахалку и оставить на конюшне, где ей теперь самое место, пока всё не закончится и сердце малость отойдет.
Всё это время Соголон не издает ни звука. Стражник над ней уже готовится взмахнуть кнутом, когда старшая со входа в конюшню кричит, что принцесса передумала. Девчонку не пороть, а просто оставить в конюшне на сене. Стражники думают уходить, когда она замечает:
– Я сказала не пороть, но я ж не говорила «не трогать».
Не успевает узница и вскрикнуть, как один сбивает ее с ног, а другой лупит ногой, все это на глазах у старшей. Губы Соголон приоткрываются, рот передергивает подобие улыбки.
Соголон в конюшне удивляется, почему совсем не дует ветер. Иногда задувает, но как бы невзначай, словно спросонок, и впечатление такое, будто кто-то нехотя, вполсилы потакает ее желанию. Хотя какая разница? Ветер, даже когда просыпается, ведет себя капризно и непредсказуемо, как зигзаг молнии. Наверное, Соголон похожа на тех глупых старых прорицателей, вечно выискивающих какие-нибудь знамения и чудеса, хотя единственное чудо здесь – какой-нибудь ветреный юный бог, норовящий с ней поразвлечься во второй раз или в третий; теперь уж и вспоминать неохота. Думать не хочется в том числе и потому, что глупо полагать, будто ветер ее охранитель и защитник – насколько это отличается от бредней о божьем укоре, что слышится кому-то в раскатах грома? Нет смысла верить в это, да и вообще ни во что. Мир таков, каков он есть, и когда до человека это доходит, он приноравливается существовать в этом мире, полном боли, одиночества и предательств. Две вещи, которые извечно исходят от людей, но приближение которых никогда вовремя не замечаешь, – это удивление и разочарованность. Глядя на сонно пофыркивающих лошадей, Соголон размышляет об этом всю ночь. Удивление и разочарованность приходят из того же места, откуда прилетают внезапный тумак или удар молнии. Превозмогая боль в животе и жжение ссадин на плечах, Соголон делает вывод, что устроено это несколько иначе. Удивление всё же предсказуемо, а разочарование не заставляет себя ждать. Иное дело доброта, сочувствие, верность, порядочность – вот они действительно берутся словно из ниоткуда.
Она чувствует, как в голову ей вступает что-то новое, или же она сама находит там какое-то местечко, которого прежде не замечала. Место, заставляющее ее задуматься о годах, раньше ничем не примечательных; но это не имеет значения, потому что сейчас она входит в ту пору, которая всегда будет иметь для нее значение и никогда не изменится: возраст достаточной зрелости. Еще вчера она думала, что у нее для принцессы есть важные новости, но у девчонки из буша Миту нет и не может быть ничего, нужного особе королевской крови. Принцесса так рассудила сама. Мир таков, каков он есть, и эта конюшня такая, какая она есть. Соголон вспоминаются минувшие сутки, и как всего лишь прошлой ночью она мучительно раздумывала, что бы такое сделать для возвращения к принцессе, от которой ее затем жестоко и бесцеремонно отрезали. Последующей ночью она вспоминает, кто стоял за этой жестокостью. А в конюшнях, между прочим, тепло, и запах конского навоза не такой уж докучливый; лошади же не делают ничего, кроме как стоят и радуют своим великолепием.
