Лунная Ведьма, Король-Паук полностью

Одна ночь перерастает в две, две в три, а три превращаются в число, когда утрачивается счет. Своей протяженностью конюшня не уступает любому дворцу, и лошадей здесь явно за сотню. Той ночью, когда Соголон отправляется гулять и считать, в последнем стойле обнаруживаются ступеньки, ведущие на крышу. А под самой кровлей оказывается закуток с деревянным настилом, кучкой ковриков и подушек, кувшин и чаша для воды; в уголке под сеном припрятано несколько молельных фетишей. Кроме конюхов, никто другой в конюшню не захаживает, а те, что приходят, не заговаривают с Соголон, даже когда ее видят. С того дня как она ночует в этом закутке, никто из мужчин этим местом не пользуется, и она его облюбовывает. Дважды в день кто-то решает проявить к ней доброту и присылает остатки с одного из придворных столов, и дважды в день она стыдится того, что их подъедает. От принцессы ей больше не надо ничего и никогда, с этим всё решено. Больше никаких подачек, сезон ли это изобилия, или недорода – всё едино; добрые люди, жестокие ли – они все на одно лицо. Поэтому, когда мимо нее во время погребальной процессии проходит Кеме, она его не замечает, потому что на каждого воина смотрит с одним и тем же выражением. На всех как на каждого.

Утром в день погребения хозяева конюшни приходят за гнедыми лошадьми, чтобы обрядить их в красное с черным. Идти на похороны Соголон никто не неволит, и она не идет – возможно единственная, кто не болен, не стар и не мертв для того, чтобы выбраться на улицу для оплакивания и празднования ухода Кваша Кагара к предкам. При мысли о мертвом Короле ей на ум приходит единственное слово – «козлятина». Сейчас она лежит на своей постели из сена и ковриков, думая об этом дне и о Кеме, прошедшем мимо конюшни. Вокруг утро, солнце уже высоко, но еще не припекает. Бьющие с рассвета барабаны разносят весть о великом трауре с одной горы на другую. Барабанный бой притягивает взор к широкому выезду с конюшни, откуда процессия, начавшись от королевского замка, пройдет мимо всех дворцов, через большую надвратную башню и ворота, а затем по главной улице Фасиси, с тройной петлей вокруг столицы по всем районам и кварталам, пока наконец не спустится под уклон и не взойдет по подножию горы Сиграй к древу предков, где тело монарха торжественно привяжут к вервям и поднимут богоизбранные носильщики, обитающие всю свою жизнь в горах. Для этого им предстоит подняться по крутому склону так высоко, что облака останутся снизу. Тело носильщики подтащат к горной впадине, уже проделанной богами прямо под древом предков, коему уже больше дюжины веков. Носители будут говорить на языке, ведомом только им и богам, и будут заклинать небожителей, чтобы те приветствовали Кваша Кагара на земле предков. «Я устрою, чтобы их головы закопали вместе с тобой». Слова застревают, и хочется от них отряхнуться, но Соголон смиряется: пусть семена слов падают там, куда их принесло. Всего этого зрелища ей не видеть – просто вспоминается разговор старой кухарки с молоденькой молочницей о том, как хоронят королей.

Обряды начинаются с рассветом, при рождении дня, а заканчиваются монаршим погребением в сумерках, со смертью. Ни принцесса, ни принц мимо конюшен не проходят, зато сверху видно пеструю толпу придворных, шествующих в процессии. Из конюшни слышно, как гул барабанов все нарастает, а затем доносится еще один звук, громче – частый тяжкий топот, от которого гудит земля. Видимо, это неразличимый отсюда маскарад смерти – сотня танцоров в масках, а может, и больше. На неимоверно растянутое мгновение, равное в длительности сезону, Соголон переносится разумом туда, на землю, где ноги взбивают султаны рыжеватой пыли.

На лодыжках звякают бубенцы, и песнопения возносятся на ветру. Вначале проходят носильщики бирики в масках высотой с жирафа, смыкая землю с небом, изначальным жилищем богов. Следом идут носильщики ванага в масках не столь огромных; они ведут душу в загробную жизнь, между тем как тело отправляется в иное место. На верхней части маски две полосы – одна для земли, другая для подземного мира. Стайки из шести или десяти танцоров прыгают, топают, исступленно кружатся, гибко кланяются, покуда их маски не касаются земли, и, распрямившись, вращаются так, чтобы ванага касалась четырех точек вселенной. Семь прыжков, и новый повтор, один за одним, один за одним. Для Соголон это всё едино, ибо утро есть утро, а ночь есть ночь, и человек ничего не может сделать, чтоб воспрепятствовать этому круговороту.

А затем являются ночь и дождь.