— Показывайте это вездѣ, Годфрей, не смущаясь мыслію обо мнѣ, сказала она, отдавая ему бумагу. — Мнѣ кажется, что я до сихъ поръ не умѣла цѣнитъ васъ какъ слѣдуетъ. Вы великодушнѣе и лучше нежели я думала. Приходите къ намъ, когда вы будете свободны, и я постараюсь исправить то зло, которое я вамъ сдѣлала.
Она подала ему руку. Увы, вашей грѣховной природѣ! Увы, мистеру Годфрею! Онъ до того забылся, что не только поцѣловалъ ея руку, но даже и голосу своему придалъ необыкновенную мягкость и кротость, что въ данномъ случаѣ развилось общенію съ грѣхомъ.
— Я приду, моя дорогая, отвѣчалъ онъ, — только съ тѣмъ условіемъ, чтобы не было и помину объ этомъ ненавистномъ предметѣ.
Никогда еще нашъ христіанинъ-подвижникъ не представлялся мнѣ въ менѣе благопріятномъ свѣтѣ какъ на этотъ разъ.
Всѣ еще безмолвствовали послѣ его отвѣта, какъ вдругъ сильный ударъ въ парадную дверь заставилъ насъ встрепенуться. Я взглянула въ окно: около дома вашего стоялъ воплощенный грѣхъ, суетность и соблазнъ, изображаемые каретой съ лошадьми, напудреннымъ лакеемъ и тремя дамами въ самыхъ шикарныхъ, ухарскихъ нарядахъ.
Рахиль встала съ своего мѣста и старалась оправиться.
— За мной заѣхали, мамаша, чтобы везти меня на цвѣточную выставку, сказала она, подойдя къ своей матери. — Одно словечко, мамаша, прежде чѣмъ я уѣду: не огорчила ли я васъ, окажите, нѣтъ?
Сама не знаю, сожалѣть ли намъ или порицать такой отупѣніе нравственныхъ чувствъ и такой неумѣстный вопросъ послѣ всего происшедшаго? Я охотнѣе склоняюсь къ милосердію. Такъ пожалѣемъ же ее!
Капли между тѣмъ произвели свое дѣйствіе, и прежній цвѣтъ лица моей бѣдной тетушки совершенно возстановился.
— Нѣтъ, нисколько, душа моя, отвѣчала она. — Ступай съ нашими друзьями и веселись какъ можно больше.
Рахиль остановилась и поцѣловала свою мать. Я же между тѣмъ отошла отъ окна и стала неподалеку отъ двери, къ которой она направлялась. Новая перемѣна произошла опять въ Рахили: она была вся въ слезахъ. Я съ участіемъ посмотрѣла на это минутное смягченіе ея ожесточеннаго сердца и почувствовала сильное желаніе сказать при этомъ случаѣ нѣсколько торжественныхъ поучительныхъ словъ. Увы! мое сердечное сочувствіе только оскорбило ее.
— Кто васъ проситъ сожалѣть обо мнѣ? язвительно прошептала она, подходя къ двери. — Развѣ вы не видите какъ я счастлива, Клакъ? Я ѣду на цвѣточную выставку и у меня есть шляпка, лучшая въ цѣломъ Лондонѣ.
Она дополнила свою глупую выходку, пославъ мнѣ поцѣлуй по воздуху, и вышла изъ комнаты.
Очень желала бы я выразить словами то состраданіе, которое возбудила во мнѣ эта несчастная, и неблаговоспитанная дѣвушка. Но мой запасъ словъ такъ же бѣденъ, какъ и запасъ денегъ, а потому я скажу только одно, что сердце мое обливалось за нее кровью.
«Подойдя снова къ креслу тетушки, я замѣтила, что дорогой мистеръ Годфрей втихомолку ищетъ чего-то во всѣхъ углахъ комнаты. Прежде нежели я могла предложить ему свою помощь, онъ нашелъ уже то, чего искалъ, и вернулся къ тетушкѣ и ко мнѣ, держа въ одной рукѣ удостовѣреніе въ своей невинности, в въ другой коробочку спичекъ.
— Маленькій заговоръ! дорогая тетушка, сказалъ онъ. — Безгрѣшный обманъ, милая миссъ Клакъ, — обманъ, которыя мы, конечно, извините, несмотря на всю вашу высокую нравственную прямоту. Оставьте Рахиль въ той увѣренности, будто я воспользовался благороднымъ самопожертвованіемъ, внушавшимъ ей мысль оправдать меня предъ лицомъ свѣта, и будьте свидѣтельницами того, что въ вашемъ присутствіи, не выходя изъ дому, я уничтожаю эту бумагу, — онъ поджегъ ее спичкой и положилъ на подонникъ, стоявшій на столѣ. — Всякая непріятность, которую, быть можетъ, мнѣ придется перенести на себѣ, замѣтилъ онъ, ничто въ сравненіи съ необходимостію предохранить ея непорочное имя отъ заразительнаго соприкосновенія съ свѣтомъ. Смотрите же сюда! Мы обратили эту бумагу въ маленькую безвредную кучку пепла, и наша дорогая, восторженная Рахиль никогда и не узнаетъ о томъ, что мы сдѣлали! Ну, какъ же вы чувствуете себя теперь, мои неоцѣненные друзья, какъ вы себя чувствуете? Что до меня касается, то у меня на сердцѣ такъ же легко и радостно, какъ и на сердцѣ младенца.
Онъ озарилъ насъ своею прекрасною улыбкой и протянулъ одну руку тетушкѣ, а другую мнѣ. Я была до того растрогана его благороднымъ поступкомъ, что не могла говорить и закрыла глаза, и предавшись духовному самозабвенію, поднесла его руку къ своимъ губамъ. Онъ прошепталъ мнѣ тихій, нѣжный упрекъ. О, восторгъ! чистый, неземной восторгъ, объявшій мою душу! Сама не помню, гдѣ и на чемъ я сидѣла, углубившись въ свои собственныя возвышенныя чувства. Когда я открыла глаза, мнѣ показалось, что я снова спустилась съ неба на землю. Въ комнатѣ какого не было кромѣ тетушки; онъ уже ушелъ!
