Мисс Рэчел пребывала в прекрасном настроении, побуждавшем ее, как это часто бывает с юными девушками, распаленными массой волнующих событий, говорить всякие глупости и при этом настаивать на их истинности. Сначала она заявила, что не знает, куда девать алмаз. Потом сказала: «Положу на туалетный столик вместе с остальными причиндалами». Тут же вслух подумала, что алмаз сам по себе светится и будет ночью пугать ее своим лунным блеском. Наконец вспомнила, что в ее кабинете есть индийский шкафчик, и немедленно решила положить алмаз именно в него; пусть, мол, два земляка проникнутся красотой друг друга. Мать Рэчел, потеряв терпение от потока глупостей, остановила ее.
– Милая моя! Твой индийский шкафчик не запирается.
– Господи, мама! – воскликнула мисс Рэчел. – Мы что, в гостинице? Или в доме есть воры?
Оставив эксцентричный ответ дочери без комментариев, миледи пожелала джентльменам спокойной ночи. Повернувшись к мисс Рэчел, она поцеловала ее.
– Почему бы тебе не отдать алмаз на хранение мне? – спросила миледи.
Мисс Рэчел отреагировала так, как десятью годами раньше отреагировала бы на предложение забрать у нее новую куклу. Миледи поняла, что дочь сегодня не переспорить.
– Завтра утром, Рэчел, первым же делом приходи в мою комнату. Я должна тебе кое-что сказать.
С этими словами миледи медленно вышла, занятая своими мыслями и явно недовольная их направлением.
После нее спокойной ночи пожелала мисс Рэчел. Она сначала пожала руку мистеру Годфри, стоявшему на другом конце залы и разглядывавшему картину. Затем повернулась к мистеру Фрэнклину, все еще понуро и молчаливо сидящему в углу.
Что они говорили друг другу, я не слышал. Однако, стоя у старого большого зеркала в дубовой раме, я хорошо видел ее отражение и как она достала из-за корсажа медальон, подаренный мистером Фрэнклином, и что-то быстро ему показала, причем с улыбкой, которая явно выходила за рамки простой вежливости. Я подумал, что Пенелопа, возможно, была права насчет того, кого юная леди избрала предметом своей благосклонности.
Очнувшись от созерцания мисс Рэчел, мистер Фрэнклин перевел взгляд на меня. Его настроение, постоянно перескакивавшее с предмета на предмет, успело перекинуться на индусов.
– Беттередж, – сказал он, – я почти склоняюсь к мысли, что принял слова мистера Мертуэта, сказанные во время прогулки по саду, слишком всерьез. Уж не решил ли он попугать нас одной из своих дорожных баек? Вы действительно собираетесь спустить собак?
– Я сниму с них ошейники, чтобы свободно бегали по двору, если почуют что-то неладное.
– Ну хорошо. Утро вечера мудренее. Я вовсе не хочу тревожить тетушку без уважительной причины. Спокойной ночи.
Когда он кивнул мне и взял свечу, чтобы идти наверх, мистер Фрэнклин выглядел настолько измученным и бледным, что я предложил ему пропустить на ночь стаканчик бренди с водой. Мистер Годфри, подошедший с другого конца залы, меня поддержал. Он тоже по-дружески посоветовал чего-нибудь выпить.
Я упоминаю здесь об этих мелочах, так как после всего увиденного и услышанного в течение дня мне было приятно наблюдать, что обоих джентльменов связывали прежние добрые отношения. Их словесная перепалка (подслушанная Пенелопой в гостиной) и соперничество за место в сердце мисс Рэчел очевидно не посеяли между ними серьезной вражды. Напротив! Оба вели себя примирительно и по-светски. Люди высокого положения отличаются от людей, его не имеющих, именно тем, что менее сварливы.
Мистер Фрэнклин отказался от бренди с водой и поднялся наверх вместе с мистером Годфри – их комнаты находились рядом. На лестничной площадке то ли кузен уговорил его, то ли сам по обыкновению передумал, он крикнул мне вниз:
– Пожалуй, пришли в мою комнату бренди с водой. Вдруг захочется ночью.
Я отправил напиток с Самюэлем, а сам пошел спускать собак с цепи. Обе с ума сходили от восторга, что их выпускают в такой поздний час, и прыгали на меня, как щенята. Однако дождь быстро охладил их пыл. Они полакали воды из лужи и спрятались обратно в конуру. Возвращаясь к дому, я заметил в небе признаки прояснения погоды. Но пока что дождь шел не переставая, и почва превратилась в сплошную кашу.
Мы с Самюэлем обошли весь дом и заперли, как обычно, все двери. Я лично все проверил, не полагаясь на помощника. Когда между полуночью и часом ночи я упокоил свои старые кости на кровати, все было надежно заперто.
Дневные треволнения, видимо, выбили меня из привычной колеи. Как бы то ни было, меня той ночью одолел недуг, мучавший мистера Фрэнклина. Заснул я только к рассвету. Все время, пока я лежал без сна, в доме стояла гробовая тишина. Ни звука – лишь шелест дождя да вздохи поднявшегося к утру ветра.
Примерно в половину восьмого я проснулся и открыл окно навстречу прекрасному солнечному дню. Часы пробили восемь. Я собрался выйти и посадить собак на цепь, как вдруг услышал на лестнице шелест юбок.
Я обернулся. Мне навстречу как безумная неслась Пенелопа.
– Отец! – вскричала она. – Ради бога, быстрее поднимайся наверх! Алмаз пропал!
– Ты в своем уме? – спросил я.
