— Я вот тоже вчера себе свидание устроил, кхе- хе... Телка одна ночью на Невском застопила, ей в Гатчину нужно было, я говорю, меньше тыщи не возьму, а она отвечает, заплачу натурой, врубаешься? Я сначала даже не поверил, а потом рискнул, чем черт не шутит. И ведь взаправду дала, врубаешься, только за город выехали, я съехал с трассы, ну она и обслужила по полной программе, так что потом колени тряслись. Довез ее до Гатчины, она даже телефон оставила, видно понравилось, кхе-хе, а потом сразу домой. А я жене давно не изменял, врубаешься, так когда вернулся, был сам не свой, вдруг что почует. Как в том анекдоте: к жене от любовницы возвращаешься с легкими яйцами и тяжелым сердцем, кхе-хе. И как назло, ей именно этой ночью приспичило, мы же давно вместе живем, и это... не каждый день, врубаешься, но я еще молоток, все путем, без нареканий, только она мне потом говорит, что это так мало из тебя вышло, не завел ли ты кого на стороне, врубаешься? Ушлая, сука, но я нашел что ответить, и как только придумал, с мандража, не иначе. Говорю, да я просто пива сегодня не пил, от него ж напрямую зависит, читала в «Комсомолке»? Две трети в мочу уходит, а одна треть в это дело, ты что, не замечала, как у меня пенится, когда «Бочкарева» много выпью? И она мне поверила, врубаешься, поверила! Крутую я отмазку придумал, да? — И водила закашлялся квохчущим смехом, пенистым, как... как пиво «Бочкарев».
Я врубался. Врубался, что если он не заткнется, меня снова вырвет, непонятно чем, но точно вырвет, наверное злостью на этот мир который издевается надо мной в день долгожданной встречи с возлюбленной, выворачиваясь прямо в лицо своими мерзкими пачульно-семенными внутренностями с наспех приклеенной сверху реальностью, как мышиная челка к лысеющему лбу подвозящего меня бомбилы.
Но в этот момент мир сжалился надо мной. Мы приехали.
Пять.
Он вошел в палату без стука ровно в восемь тридцать. Вернее, не вошел, а вкатился, как колобок, такой маленький носатый колобок с чмокающими губами и блестящей лысиной, прижимающий к боку выцветший чемоданчик с металлическими уголками. По- свойски поздоровался со всеми, небрежно кивнув мне: «Новенький?» — и тут же начал обустраиваться на свободной койке, весело насвистывая что-то себе под нос. Сперва он достал из чемоданчика стопку пожелтевших газет. Затем на свет появился ископаемый радиоприемник «ВЭФ», который сразу был настроен на «Радио Ретро». Его соседями по тумбочке стали стеклянная банка с вареньем, перекрученный полиэтиленовый пакет, благоухающий вареной колбасой, полбуханки хлеба, почему-то без упаковки, пожелтевший кипятильник, алюминиевые столовые приборы, перевязанные резинкой, эмалированная кружка, мыльница, зубная щетка и рулон туалетной бумаги. Последней миру была явлена толстая зачитанная книжка, пожелавшая остаться неизвестной по причине обернутости в еще одну газету.
В завершение этой великолепной инсталляции в стиле Back in the USSR толстячок с торжествующим видом осмотрелся, подкрутил настройку радио и, стараясь говорить громче, чтобы заглушить музыку, изрек: «А здесь все по-старому!» — а затем снова засвистел, безуспешно пытаясь попасть в такт мелодии. Выражение лица при этом у него было такое удовлетворенное, словно он прибыл не в палату, набитую онкобольными, а по меньшей мере в уютный номер пансионата у самого синего моря. Казалось, еще немного, и он достанет из бездонного чемоданчика пляжные шлепанцы, солнцезащитные очки и резиновый матрас, и потом прервет свой жизнерадостный свист только для того, чтобы задать последний вопрос: «Ну как там сегодня водичка? Теплая?» Но вместо этого он с неожиданной для тучной фигуры проворностью снялся с койки и перекочевал на покрывало к Георгию Петровичу, без спроса вытащил из кипы газету его ног вчерашний «Спорт-Экспресс» и тут же начал разглагольствовать:
