Самый страшный самообман — внушать себе уверенность в иллюзорности того, что иллюзией не является. Фокусник берет твою девушку за руку и выводит на арену под громкие аплодисменты зрителей. Ты хлопаешь вместе со всеми, чтобы не показаться идиотом. От внимания публики она краснеет, и ты почему-то начинаешь жалеть о том, что вы пошли сегодня в цирк. Фокусник подводит твою возлюбленную к видавшему виды ящику, демонстрируя зрителям его дно. «Неужели не могли придумать какой-нибудь новый фокус вместо этого дурацкого распиливания, — с досадой думаешь ты. — Ведь всем давно известно, что в ящике всегда два человека». Твоя девушка ложится в ящик, крышку закрывают, и под оглушительную барабанную дробь иллюзионист заводит бензопилу. «Это что-то новенькое, — усмехаешься ты, утирая внезапно вспотевший лоб. — В этом фокусе должна использоваться обычная пила». Движок визжит слишком надрывно, извергая клубы сизого дыма, из-за которого происходящее на арене скрывается от глаз. Некоторые зрители даже привстают с мест, чтобы не упустить фокус из виду. Раздается отвратительный звук вгрызания звеньев пилы в древесину, а затем ты слышишь до боли знакомый крик, который резко обрывается. «Это всего лишь цирк, — успокаиваешь ты себя, борясь с желанием вскочить с места и броситься на арену. — Наверняка он ее специально уговорил повопить, чтобы пощекотать нам нервы». Спустя минуту дым рассеивается, но фокусник словно испарился. На арене виден только распиленный на две части ящик с телом девушки, а под ним — быстро растущая лужа крови, которую жадно впитывают опилки.
— Ну оставь, ну взаправду, ну чё те, жалко? — сипит Антоша, скорчив обиженную гримасу. Его зрачки то сходятся, то расходятся в мучительном возмущении, с губ свисает белый червячок слюны, а толстые пальцы беспорядочно елозят по стойке с капельницами.
Антоша слывет местным Хароном. Он обитает здесь с незапамятных времен, когда какой-то добрый врач, сжалившись над больным беспризорником, приютил его на правах хозобслуги. Возраст Антоши на глаз определить невозможно. Большой слабоумный ребенок с тяжелой формой диабета и атрофированными голосовыми связками. Главное, адекватный для своей нехитрой работы. Ежедневная обязанность Антоши заключается в том, чтобы доставлять на скрипящей каталке наши анализы в лабораторию, которая расположена в отдельном корпусе. Кроме того, он всегда на подхвате, когда нужно подменить приболевшую уборщицу, помочь кухаркам развезти кастрюли с кормом или вынести судно. Но Хароном его прозвали не за это. По неведомым причинам смерть на нашем отделении собирает свою жатву исключительно по ночам. Поскольку Антоша всегда ночует в одной из палат, где есть свободные койки, он одним из первых оказывается у постели отмучавшегося пациента и после отмашки дежурного врача увозит труп в морг. Есть какой-то прикол в том, что ты каждый день видишь своего Харона. «Ты уж вези меня аккуратнее, Антоша, — ухмыляется сосед по палате, угощая Харона сигаретой. — Вспомни, что я тебе всегда давал прикурить».
По иронии судьбы, Антоша оказался первым человеком, которого я здесь встретил. Приоткрыв с замиранием сердца стеклянную дверь с надписью «Гематологическое отделение», я тут же получил чувствительный удар по коленям «бампером» каталки и услышал рассерженное шипение: «Куда прешь, чё, слепой, блин!» Шипевший словно сошел с картины Босха: косящие в разные стороны глаза, вывернутые губы, сальные пельмени ушей. «Хорошее начало», — подумал я и даже ненадолго перестал бояться. А мой визави оказался беззлобным малым, готовым по первой просьбе сбегать за медсестрой, когда нужно заменить капельницу. Если закрыть глаза на Антошино слабоумие, у него есть только один пунктик, который мне страшно не нравится. Прослышав от врачей, что кто-то из нас выходит на финишную прямую, он начинает выпрашивать у обреченного какую-нибудь вещицу. У меня он облюбовал CD-плеер. Как я ни пытаюсь доказать, что одолжил свою «соньку» у приятеля и обязательно должен ее вернуть, Антоша остается непреклонным. «Ну оставь, ну не жидься, ну будь человеком», — без конца клянчит он. Вообще-то я сам виноват. Как-то раз, уступив уговорам, я одолжил Антоше плеер на ночь, после чего ему в голову и взбрела эта идея фикс.
А что, может действительно оставить? Только представьте чернильную гладь реки смерти, источенный вечностью челн, полупрозрачную душу, трясущуюся на корме в ожидании встречи с неизбежным, и... И одутловатого дауна на веслах с присобаченным к хитону CD-плеером. А на ушах-пельменях ультрамодные наушники с мегабасом. Только музыку надо подобрать другую, Мундог здесь не катит. Что-нибудь эдакое, соответствующее драматизму момента... А, вспомнил! «Я убью тебя, лодочник, пабабам- пап, пампам!»
Нам надо смеяться над своей болью, правда, Фридрих?
По всем статьям меня накрыло не вовремя. По всем статьям я не должен был так размякать, неясно с какого перепуга. По всем статьям я не заслуживал такого совокупного наказания, без права на апелляцию.
