— У нас много еврейских рукописей, редчайших книг и предметов иудейского культа — ответил Леви. — Может, вас интересуют сочинения конкретного автора?
— Да, сказал Нехемия Коэн, — нет ли у вас сочинений йеменского мистика Эзры д’Альбы, жившего несколько веков назад при дворе эмира Кордовы? Их была целая династия, трактаты сочиняли и отец, и сын, и внуки, но в обиходе все труды этой семьи объединяют общей фамилией — д’Альба.
— Припоминаю такого, — уклончиво ответил Леви, — но не уверен, что наследие этого ученого семейства сохранилось в целости и невредимости. После изгнания мавров рукописи из коллекции эмира были сожжены, среди них вполне могли оказаться единственные экземпляры.
И не стыдно врать, подумал о Леви раввин Коэн, твой брат читал записи д’Альбы, «Эц даат», «Пардес римоним», и уроки брал у его потомка, а сам утверждаешь, будто их пожгли христианские фанатики в черные годы Реконкисты…
Тем не менее, Леви предложил Коэну, порывшись на полках, несколько интересных рукописей, привезенных им из Измира, и рабби с удовольствием купил их по высокой цене: такого в его коллекции еще не появлялось.
Выйдя на улицу, Нехемия Коэн отправился на родную Староеврейскую улицу. Он шел, представляя, какие ужасные планы держит в своей душе Леви, поэтому не замечал ни торговца шербетом, ни зазывал, предлагавших купить шелка, пряности и благовония. Нос его не уловил запаха горячей баранины, имбиря и перца, ноги не завели в полутемную лавчонку за турецкими браслетами для любимой жены Малки.
Добравшись до дома, раввин заперся в кабинете, обложился книгами, не впуская к себе никого вплоть до позднего вечера.
— Серьезное дело — вздохнула Малка, — как бы ни пришла новая беда!
Она рассказала, что рабби немного приболел и не рискует проводить столь деликатный обряд, как брит-мила. Но все это казалось очень странным: отказать людям, закрыться в кабинете, шелестя пергаментами!
Выйдя лишь к вечерней молитве, Нехемия Коэн поспешил в синагогу, где под строгим секретом поделился своими опасениями с тремя друзьями, такими же немолодыми каббалистами.
— Ой, что будет?! — схватились они за головы, — это, боюсь, хуже погрома!
— Хуже — подтвердил закоренелый пессимист Мендель Коэн, услышав стенания стариков, — инквизиция нам всем покажет картины ада! Говорят, у них припасены диковинные машинки для вырывания ногтей, громадные клещи и раскаленные решетки!
К разговору присоединились другие люди, они охали, ахали, рвали волосы и предрекали новые погромы.
Кое-кто успел познакомиться с инквизиторами в других городах, у кого-то предки были пытаны в застенках Сфарада или Португалии, поэтому весть о предстоящих неприятностях мигом разнеслась по всему гетто.
Фазыл Ахмед-паша Кепрюлю за содействие брал дорого, но делал все настолько искусно, что к интригам его не подкопаешься. Потребовав за избавление от Шабтая Цви с евреев Золоторожья баснословную сумму — шесть тысяч пиастров, великий визирь твердо обещал: вскоре они его не увидят. Он подготовил необходимые бумаги и тихо, согласовав щекотливое поучение с высшими сановниками Блистательной Порты, выслал Шабтая в крепость Дульцинео (Ульчин), что находилась недалеко от древнего, но пришедшего в упадок албанского городишки Берат. Берат издавна назывался Белиградом, но турки на свой лад сократили его название. Местом ссылки Шабтая Цви Берат выбрали не случайно: тихая, сонная, застывшая в глубоком прошлом провинция, сразу и не поверишь, что ей уже две тысячи лет. Из этих краев вышел род великого визиря, в Ульчине еще жили его родственники, поэтому
Кепрюлю, знавший окрестности до мельчайших подробностей, не стал долго думать, куда же сослать неугомонного Шабтая Цви…