Отсюда он не сбежит! — уверенно заявил великий визирь. И хотя Ульчин считался чем-то вроде пиратской столицы Адриатики, городком темным, преступным, кишащим авантюрным сбродом, именно там за Шабтаем Цви могли тщательно следить доверенные Кепрюлю. В большом городе Шабтаю было б проще улизнуть. Пока он находился в Стамбуле и окрестностях, еврейский самозванец доставлял всем массу неприятностей. Шабтай Цви мешал евреям Порты, напоминая им о несбывшихся мессианских надеждах. Вспоминая его триумф, евреи плевались, а чтобы вычеркнуть Шабтая, надо отправить его куда подальше. Мешал он и туркам — вслед за Шабтаем в небольшие селения вокруг Стамбула стали переселяться его верные поклонники, среди них оказалось немало купцов средней руки, создававших конкуренцию турецким торговцам.
Приход турок поделил Берат надвое: на мусульманский квартал Мангалем со Свинцовой и Королевской мечетями и на христианскую Горицу, к церквям которой можно добраться по семипролетному каменному мосту через речушку Осумь. Евреев в Берате тогда не было вовсе — ни одного человека. Первое, что предстало взору Шабтая Цви — это красные черепичные крыши домов, расположенных на холмах. Их нагревало и отсвечивало солнце, сливаясь с серебром оливковых зарослей. Яркое голубое небо, ласточки прорезают пласты облаков, умело обходят высокие белые минареты (здесь все строится только из белого камня), летят, но не падают. Подхватили мошку — и снова взмывают в страшную высь. Уютное прибежище.
— Неужели мне будет позволено остаться здесь?! — радостно спрашивает Шабтай. Такой хороший городок!
— Едем дальше, в Ульчин — отвечают ему.
Шабтай не знал, что в Ульчине (Дульцинео, Дульчинео, Дульце, Олциниум) возвышается громадный, неприступный замок, и в башне Балшига ему уже приготовлена жесткая постель, которая станет его смертным одром.
Он вытащил из подкладки турецкого платья письмо — лист бумаги, сложенный вчетверо, и погрузился в чтение. Леви Михаэль писал из Львова: «.дорогой братец Шабти, Амирах-эфенди, сегодня я близок к цели как никогда! Мне удалось подступиться к собранию Коэна. Известно точно: та рукопись д’Альбы у него есть, но сам я ее взять не смогу. Хитрый Коэн запирает свою мистическую библиотеку на ключ, никого туда не впуская. Единственная надежда — его старший сын Мендель. Уверен — не пройдет и трех месяцев, рукопись попадет в мои руки. Ты подожди еще немного, умоляю.» Шабтай спрятал письмо, пахнувшее корицей, и помрачнел.
В отчаянии цепляясь за труд испанского каббалиста д’Альбы, он не представлял, что произойдет, если Леви не найдет дорогу к тайникам рабби Нехемии Коэна. Время шло, а подступиться к таинственной рукописи все не удавалось. Сколько еще предстоит ждать, существуя в унизительной, шаткой надежде? Или Леви его обманул, жалея?
Стражник грубо ударил Шабтая Цви в плечо. Нехотя повинуясь, разжалованный хранитель врат ступил на холодную землю крепости Дульчинео. В первую минуту ему почудилось, будто небо заволокли хмурые тучи, и собирается гроза, но затем, подняв голову ввысь, отшатнулся, упав навзничь с диким криком. Солнце затмили высокие каменные стены замка. Со скрежетом и лязгом медленно поднималась тяжелая железная решетка, чьи концы украшали острые зубья. Шабтай боялся открыть глаза.
Его вели в ворота, подбадривая пинками и оскорблениями. Стражники бегло посмотрели на Шабтая, загоготав. С потолка слетел большой кожан, чью сатанински некрасивую мордочку испещряли складки и нос пятачком. Он неловко сделал круг, спланировав прямо на голову Шабтаю Цви. Стража почтительно расступилась: теперь они знали, что будут стеречь настоящего еврейского чернокнижника, повелителя летучих мышей.
Так он и поднимался в башню Балшига по ступенькам винтовой лестницы, с кожаном, усевшемся на тюрбан, с заплечным мешочком, где лежали не волшебные манускрипты и не золотая корона иудейского царя — а заплатанное бельишко. Старый кафтан с шальварами, мягкая подушечка, набитая кошачьей шерстью (собирал с любимой персидки Мюси) да вырезанная в камне печать со змеей, кусающей свой собственный хвост…
Жаль, Шабтай не мог со злости и боли впиться зубами себе в хвост. Давным-давно, еще в Измире, он прочел в рукописи каббалиста Эзры д’Альбы, что Машиаху предстоит оскверниться, спустившись на илистое дно мутной реки, лежать там вместе со склизкими змеями и пупырчатыми крокодилами. Вероятно, Шабтаю придется обратиться в змея, шипеть, извиваться. Первым делом начнет потихоньку раздваиваться язык.
Из-под слоя грязи не будет видно неба, дышать придется смрадом, маленькие змеиные глазки не будут видеть так, как он привык видеть своими глазами, навалится черная глухота, а тело. Красивое мужское тело станет длинным, облечется в чешую какого-нибудь сумрачного оттенка, и даже лапок у него не останется! Потому что змей, хитрейший из всех тварей, лишился лапок, обреченный ползать на брюхе до скончания века. Летучая мышь захлопала крыльями. Гадкая она, гадкая, смотришь и ужасаешься адскому облику. Пятачок свиньи, фу! А уши, уши!