- Правильно я объясняла. Но у меня аллергия, и в носу жутко чешется. В Москве и самолете так вообще полная фигня творилась, хоть и снадобья глотала. С дымом чуть полегче. К тому же это лишь четвертая папироска.
- Не оправдывайся. Майор вернется, наряд вне очереди влепит. За подрыв антиникотиновых идеалов.
- Он сейчас не вернется. Дырка в бедре - штука выматывающая. Я проверяла. О, Павло Захарович, присаживайся...
Торчок принес котелок с чаем, полбуханки хлеба:
- Отож саперское. Хитляв, конешно.
Прихлебывали по очереди. Катрин вздохнула:
- Надо было рискнуть. Визе у меня на прицеле сидел, можно было аккуратно подстрелить. Но далековато и от "ствола" я отвыкла. Пока заграждение обогнула, пока на улицу выскочила. Как сгинул.
- Может, еще найдется. Что-то важное ему нужно. И громоздкое.
- Тож истинно загадка, - согласился Торчок. - Две брички пригнали. Шо здесь можно нагружать?
- И вода у них была. Надо бы утром осмотреться тщательнее.
- Уже светает. Пойду-ка я с егерями еще поболтаю.
- Это правильно. Только не слишком гаркай. А то это "Работает СМЕРШ!" я за два квартала слышала.
- О, то звучно было, - ухмыльнулся Торчок.
- Это Евгений к семейным отношениям готовится. Попросить жену носки подать, еще что бытовое - тут навык нужен.
- Приземленные вы люди, - грустно объявил Земляков. - "Носки-носки" - банально. Мы с Ирой решили в Крым съездить, если отпуск дадут. Встанем на Фиоленте и я всему миру объявлю: Ириша, я твой навеки!
- А она что в ответ возопит? - с интересом осведомилась Катрин.
- Ей-то зачем вопить? Просто поцелует мужа.
- Шо ш, гарно, - пробормотал ефрейтор. - Лишь бы закруглилась та война. Я, пожалуй, тоже в Крым вернусь. Если допустят. Я же тамошний.
- М-да, что такое "тамошний" и кто такое "пришлый", - Катрин по-кошачьи чихнула и потерла переносицу. - Ты, Жека, допрашивая, держи в уме, что наш немецкий друг себя здесь как дома чувствует. Отчего-то. Конечно, Лемберг своим гостеприимством на всю Европу известен, но все-таки странно...
________________________________________
[1] (нем.) "спотыкач" малозаметное проволочное заграждение на низких кольях
[2] (нем.) Стой, урод!
[3] (польск.) расстрелять убийц.
6. Тьма разного цвета
Ад.
? 14005 военнопленный Петро Грабчак
Безвременье.
...Стреляют где-то или в ушах звенит? Тьма неподвижная. Петро знал, что ничего не слышит. В смерти тихо. Сколько раз подступал к краю - спокойно за ним. Лишь брось бороться и всё - покой. Пить уже не хотелось, значит, вовсе рядом конец. А що, могила как могила. Уже не такой и узкой кажется, башмаки Андре в бок не давят. Как затих друг, так вроде и меньше ростом стал.
Четырнадцать человек в нору-могилу набили, Петро крайним оказался. Сначала чувствовал, как щиколотки сквозняк холодит. Сейчас уже отмерли ноги, ничего не чуют. Скоро уже. Да и то, сколько мучаться можно? Вся команда отошла, один номер 14005 упрямится. Часть подопытных, конечно, и в карантине едва дышала - их бессознательными в нору втискивали. Остальные сами еще могли шевелиться, почти счастье - руками и ногами двигать. Руки лазаретный оберкапо перед самой норой посвязывал. Во тьме Петро первое время пытался кистями шевелить, мышцы разминать. И Андре лбом пихал, чтоб француз не забывался. Банку с водой двигали вдоль тел осторожненько, не расплескивая, отпивали аккуратно...
Не шевелится Андре, и окликнуть не выходит. Ссохся рот, в мышиную жопку сузился. Находил мальчишка когда-то в сарае мышей высохших. Все как люди - оскал последний, шерсти клочочки. Сухая смерть, глупая, а ведь в щедром Глыбоче и речушка текла, и колодцев полным-полно. Узвар[1] в погребе летом всегда стоял. Всегда вода имелась, хоть дождевая, хоть какая. Господи, сесть бы на минутку, выпрямиться, и хоть глоточек из банки выцедить. Потом бы и помереть с легкой душой. Ведь так много воды в мире...
Может, жив еще Андре, спит замучавшись? Окликнуть сил нет, организма даже на кашель нутряной, убивающий уже не хватает...
В плен Петр Грабчак попал в сентябре. Под Пирятином это было...
Село за камышом-очеретом и вербами едва разглядишь. Тарахтели автоматные очереди, бухтели двигатели - за плетнями шевелилось серое-угловатое - то ли грузовик огромный, то ли танк. На луг спустилась, подскакивая и переваливаясь на выбоинах, мотоциклетка с коляской, объехала убитого бойца, остановилась. Привстал с седла немец, поднес к глазам бинокль...
- Сними гада, - прохрипел сержант Зыков. - Все одно сквозь нас смотрит.
Сережа Коваль поднял карабин, примерился.
- Не глупи, - проворчал Сидко. - Порешат нас здесь вмиг. Что смыслу за одного фашиста подыхать?
Красноармейцы стояли по колено в воде, шелестящий рогоз кое-как прикрывал сгрудившуюся кучку, но ведь чесанут по зарослям - вон, германец в коляске уже развернул пулемет, расселся наготове, для удобства сапогом в люльку уперся.
- Рус, сдавайсь! Жив будешь!
Остатки взвода стояли не шевелясь, лишь вода пруда тихо плескалась. Петро не мог поверить, что здесь и убьют. День ясный, по-летнему жаркий, ветлы длинными лапами-ветками покачивают. Ну, с чего умирать?
- Хлопцы, может, поплывем?
