- За що? - спросил Петро, заранее прикрывая голову.
Пальцы, казалось, палка раздробила.
- За что, да?! - Вано был в ярости. - А это, у кого нашли? Не ваше, случаем? Выродки комунячие, кормили вас, берегли...
Лицо Грабчак успел прикрыть, железка лоб рассекла. Знакомая железка - сам клещами выгибал. Просили скребок для дела сделать. Сделал, без лишних вопросов. На скребке, конечно, не написано кто да как его гнул. Видать, сдал кто-то из землекопов.
- Побег удумали? - Вано спрашивать и не думал. Не здесь спрашивают, у "корыта". Там скажешь или не скажешь - все одно забьют.
------------
Сапогами и палками выгнали во двор. Андре ругался по-французски, его по затылку норовили ударить.
- Молчи! Молчи! - шипел Петро.
Да что молчать, сейчас так кричать начнешь, пока легкие кусками не выплёвываются.
Повернули за угол, к "корыту". Экзекуция внеплановая предстояла, без построения заключенных. Колода с веревками, что "корытом" называлась, ждала. Якуш резиновым шлангом помахивал, хмурился сурово:
- Вот они, Андрей Емельянович, - доложил старший полицейский. - Глаза вылупили...
- Умолкни, сщас разберемся, - комендант лагерной полиции указал: - Этого первым.
Петро ощутил странное и глупое облегчение - не меня первым, еще минуту или пять поживу.
Дрожащего человека бросили на "корыто", несчастный закройщик заверещал:
- Я ничего! Христом-Богом клянусь!
- Вот атеистская морда, - хмыкнул Якуш. - Сейчас и маму вспомнишь, и товарища Кагановича...
Из-за башни неспешно вышли два немецких офицеров. Одного Петро знал - эсесовец Штольце. Второй, коротконогий, тоже с эсесовскими знаками различия, с любопытством смотрел на "корыто" и обреченных заключенных.
Якуш побежал докладывать начальству - офицеры подошли ближе, переговаривались. Штольце с сомнением покачивал головой.
Петро выпрямился - знал что без команды бить не будут. Еще минута отсрочки.
Быстрый немецкий Грабчак понимал плохо, что-то о физкультуре говорили, кажется. Невысокий немец смотрел на него, словно приценивался. Снял фуражку, потер плешь, указал на Петро, что-то спросил.
- Дер гегенвартиг украинер[9], - с готовностью заверил Якуш.
Эсесовцы еще поговорили, Штольце неохотно кивнул, указал на Грабчака и стоящего рядом Андре.
- К лазарету, бегом! - гаркнул русский комендант.
Петро бежал, сзади раздались крики с "корыта". Господи, еще отсрочку дали.
Вечером команда из десяти заключенных сидела в крошечной камере у караульного помещения. Дремал у телефона пожилой ефрейтор. Свистели паровозы на путях. Предстояло номерам 14005 и 46395 далекое путешествие.
[1] Компот
[2] Дулаг - транзитные или пересыльные лагерь военнопленных. В дулаге проводилась первоначальная регистрация и внесение пленного в регистрационные списки ("Aufnahmelisten").
[3] (нем.) молодой шорник
[4] В Раве-Русской располагался "головной" шталаг ?325. На тот момент шталаг в Цитадели считался "подлагерем".
[5] Комендант полиции шталага ?328 Якушев А.Е. Бывший лейтенант Красной Армии, осужден и расстрелян в 1977 году.
[6] Искаженное немецкое Werkhalle - цех, рабочее помещение
[7] (нем.) жить, существовать
[8] Искаженное (нем.) Verpflegungszuteilung - довольствие
[9] Искаженное нем. Der gegenwartige Ukrainer - настоящий украинец
Ночью трое немцев прикладами загнали команду в вагон. Теплушка была разгорожена двумя перегородками - за одной из металлических решеток лежало несколько мешков, стояла бочка и валялась пара ведер.
Лязгнул замок на решетке, немцы спрыгнули на насыпь, в вагон заглянула смутная голова, шевельнула в полутьме седыми усами, скрипуче приказала:
- Stille, die Schweine![1]
Закрылась дверь. Заключенные топтались в полной темноте, кто-то пощупал мешки:
- Братцы, тут жратва. Живем!
Вялая, проросшая картошка, кончилась через четыре дня. Оставалось еще немного сухарей и вода на дне бочки. Зато парашные ведра переполнились и в тесноте это стало насущной проблемой. Но жить еще было можно. Заключенные гадали куда везут - собственно, по большей части вагон стоял - из Львова выехали утром, потом два дня без движения на каком-то полустанке, опять чуть-чуть проехали. Народ подобрался разный: два таджика или узбека, ни по-русски, ни по-немецки практически не понимающих, эти все больше молились, поляки - сын с отцом, тоже особняком держались. Был еще немец - объяснял что социал-демократ, горячий алжирец - на таком французском говорил, что его даже Андре с трудом понимал. Еще Арсен - утверждал что дагестанец, но имелись на тот счет сомнения - не иначе, еврейчик уцелевший. И еще говорун Кащеченко - весельчак, душа парень. Вот только веры такому общительному хлопцу у Грабчака, два года проведшего за колючкой, уже давно не имелось.
...Снова стояли под солнцем, в духоте нестерпимой.
- Кажись, Холм...
- Найн, Люблин...
Бормотали рядом с вонючим ведром узбеки, на похудевший мешок с сухарями поклоны били. А що, сухари спасали. С жучком, конечно, так жучок на вкус вроде тмина. Все одно в потемках насекомых не видно...
